Страница 49 из 71
— Так-то бы я сразу разговор прекратила, да и ушла, но вы же меня просили, чтобы узнала — что ему надо? Говорю — мол, а кто же денег заработать не хочет? Я девушка бедная, лишняя копейка не помешает. Только, супротив господ не пойду, а уж коли на кражу подбивать станете — я сразу городового позову. Я ведь у невестки товарища министра служу, да и супруг у нее следователь по важнейшим делам — тоже шишка большая.
— Ага, — поддакнул я. — Шишка на ровном месте.
— Ой, Иван Александрович, вы уж простите, вырвалось, — принялась извиняться Маша. — Я ведь не хотела говорить, что я вам службой обязана, и прочее. А шишка — так вроде, и звучит хорошо.
Чего уж там обижаться. Пусть буду шишкой, хотя подчиненных у меня нет.
— Ладно, проехали, — отмахнулся я.
— Куда проехали? — не поняла горничная.
— Семеро, на одном колесе, — вздохнул я.
Правильнее-то было говорить не куда, а кто, но это неважно. В деревне у деда так говорили.
— Досказывай, что там дальше? — попросил я.
Маша сделала небольшую паузу. Видимо, пыталась понять — куда же проехали? Но повела рассказ дальше:
— А дальше он говорит — ни на какую кражу я тебя подбивать не стану, дураков нет, чтобы из квартиры Чернавских хотя бы копейку красть. Ты, Мария, принеси мне бумаги хозяина своего, Чернавского-младшего. Я тебе за каждый листочек семишник стану платить. Листочек бумаги взять — это не кража. Возьмешь, никто не заметит.
Чисто формально — это тоже кража. Другое дело, что никто не станет считать кражей макулатуру, которая ничего не стоит. А тут семишник, по нынешнему — две копейки.
Стоп. Как это ничего не стоит? Это же не просто черновик, это материальная культура эпохи Александра Миротворца, предтечи Серебряного века. Творческое наследие Артамонова-Максимова, оказавшего некое влияние на умы русского общества. Что, разве не оказал? Лет через сто выкупит какой-нибудь нефтяной магнат листочки у потомков нашей прислуги, передаст в Институт русской литературы, получит за это от министра культуры благодарственное письмо в красивой рамке, а филологи опубликуют наброски в очередном томе «Литературного наследия». Зря что ли народ кандидатские да докторские защищает?
Нет уж, лучше в печку, на растопку, чтобы ученые не мучились с дешифровкой моих каракуль. Нехай язык этрусков расшифровывают, больше пользы.
— Тут я совсем дурочкой прикинулась, — затараторила Маша, — говорю — так у господ-то чистой бумаги навалом, но, с чего бы по две копейки платить, если пачка фунтовая двугривенный стоит? Я ж не один раз в лавку для хозяев ходила, цены знаю. Пойдите, да в лавке возьмите. А он — чистые листы мне не нужно, а нужны те, которые исписаны. А я говорю — так те бумаги, которые по службе, они у Ивана Александровича на службе лежат, за них и под суд пойти можно. И он никогда служебные бумаги в дом не носит. А Константин мне — не те бумаги, которые по службе, про кражи да про убийства, а те, на которых хозяин рассказы пишет. Я говорю — мол, хозяин свои рассказы про сыщиков да про девочку в чудном городе только набрасывает, а потом их барышни, либо молодая барыня, набело переписывают, свои собственные слова вставляют. Слышала я как-то, как они сочиняют — дым коромыслом и так иной спорят, что страшно. Иной раз думаю — не подрались бы! Но побожусь, что Константину про то не сказала, не его это дело, — заверила горничная.
— Да ну⁈ — обалдел я. — Неужели так страшно?
Хотя, чего бы не страшно? Помню, как офицер, наслушавшийся в карете наши с Анькой разговоры, не вник в сущность творческого процесса, а просто решил сбежать.
— Ну, нынче-то не так страшно, привыкла, — призналась Маша. — А поперву, страшновато было. Елена Георгиевна да моя барышня с вами не шибко спорят, а вот коли Анна Игнатьевна с вами языками зацепится, хоть под стол лезь! Уж как вы друг дружку не обзываете! Уже потом поняла, что вы с Анной Игнатьевной ссоритесь-то не всерьез, а любя. Пусть у вас и отцы разные, но брат с сестрой, это и есть брат с сестрой. А иной раз мне кажется, что вы Анне Игнатьевне отцом доводитесь, только не признаетесь. Ну, как у нас с Мишкой. Были бы вы постарше лет на десять, точно бы посчитала.
— Маша, ты меня можешь хоть дедом Анны Игнатьевны считать, мне не жалко, — вздохнул я, устав от словесного потока. — Давай ближе к делу.
— Ой, простите, — повинилась горничная. — Я Константину-то говорю — черновики хозяин комкает, да в мусорную корзинку бросает, потом я их кухарке отдаю, она ими печку растапливает.
Здесь Маша не совсем права. Что-то я и на самом деле комкаю, а что-то девчонки утаскивают. Это у меня привычка делать записи на одной стороне листа, но Анька ругается, мол, нечего зря бумагу переводить, экономить надо, следует под черновики обе стороны задействовать. Впрочем, это детали.
Маша, между тем, продолжила:
— Константин сказал, что ему бумаги нужны, которые рукой самого Чернавского написаны. Ну, вашей то есть. Дескать — из корзинки их себе забирай, и ему приноси. А он, как обещал, семишник даст… Спросила — зачем, дескать, а он отмахнулся — нужны, а для чего, не твоего ума дела. Я даже и приобиделась малость. Нет бы сказать, а то получается, что я совсем дура? Дура, конечно, но не совсем. Была бы умная, с Яшкой бы не спуталась, и в подоле не принесла.
— Н-ну, — пожал я плечами — Когда ты ему бумаги отдашь, так и узнаешь.
Мария немножко задумалась, потом спросила:
— Так что, Иван Александрович, вы хотите, чтобы я ваши бумаги Константину носила?
— А что такого? Вытащишь из корзинки, отнесешь. Заработаешь свои копейки. Мне не жалко, а тебе денежка лишняя. Много не заработаешь, зато сынишке конфеток купишь.
Потом девушка хихикнула:
— Только, вы уж меня простите, Иван Александрович, но ваши каракули никто прочитать не сможет. Я ведь сама-то не шибко грамотная, — призналась Маша, — но кое-как и по печатному, и по писаному читаю, а вот взяла однажды ваш листок — ничего не понятно. Барышни пишут — все ясно и красиво. А уж как у вас написано, так доктора лучше пишут!