Страница 11 из 71
— Теперь такой вопрос. Ты уже не один раз упомянул, что самоубийца — итальянец. Откуда узнал? Из визитки?
Старший городовой сдвинул фуражку, почесал затылок, потом сказал:
— А тут, ваше высокоблагородие, такое дело, — начал он. — Когда вокруг самоубийцы толпа стояла, послышалось мне, что кто-то сказал — дескать, итальяшка спрыгнул, вот и все. Но кто сказал — не помню, не видел, народу много толклось. Но голос мужской, это точно. Вот, в памяти-то и отложилось, что итальянец, а потом уже, когда господин пристав карточку посмотрел, прочитал вслух — мол, секретарь посольства, Карло какой-то. А Бокарев вздохнул — дескать, теперь жди начальство по нашу голову, бумаги не напасешься, чтобы отписываться.
Понятное дело. Если самоубийство простого смертного, городовой написал бы рапорт своему приставу, а тот включил краткую выдержку в ежедневный отчет начальнику полицейского отделения. А на выходе градоначальнику осталась бы лишь констатация факта. А тут не простой иностранец, а дипломат. И кто-то был неподалеку от собора и констатировал — мол, итальянец спрыгнул. Любопытненько. Карло с кем-то из друзей-знакомых поделился своими планами? И знакомец из русских.
— Что ж, Иван Петрович, пойдем теперь с привратником пообщаемся, — предложил я, кивая на вход. — Филька, Филимон то есть, он и на самом деле привратником числится?
Не упомню, чтобы такая должность существовала. Привратник ассоциируется с кем-то таким, вроде апостола Петра, встречающего души усопших в раю.
— Алтарник он, — уточнил старший городовой. — Но тут, в Исакии, он и за сторожа, а коли понадобится, и за пономаря, если праздник какой.
Помешкав, Петров сказал:
— Со странностями он, Филька. Иной раз так хочется по шее дать, но нельзя, как-никак, стихарь ему положен.
Мы вошли под мраморные холодные своды собора Исаакия Далматинского. Как и положено, сняли головные уборы, осенили себя крестным знамением.
К моему удивлению, огромное пространство было пустым. Горели лампады, но около икон нет зажженных свечей, и отчего-то не видно прихожан. Странно. Даже в нашем, Воскресенском соборе, который раз в десять меньше Исаакиевского — по сути, главного храма империи, между службами кто-нибудь да заходит. Постоять перед иконой, помолиться, свечку поставить. А тут даже лавка закрыта.
— А почему так пусто? — вполголоса спросил я у старшего городового. Прикинув по времени, что уже пора бы начаться молебну, сказал: — Прихожанам бы пора подтягиваться.
— Так народ-то сюда редко заходит, — пояснил Петров. — Службы в Исакии только в двунадесятые праздники проводят, а для прихода есть храм на Галерной.
Вот оно как? А я и не знал.
— В праздники тут государь император с семейством молится, да придворные, битком набито. Ух, в эти дни возле храма сутолоки столько! — развел руками городовой, едва не уронив фуражку. — Со всех участков нашего брата сюда сгоняют, чтобы за порядком следить. Еще государь император здесь всякие делегации встречает — от купечества там, от дворянства.
Оборвав рассказ, Петров кивнул в дальний угол храма:
— Вон, Филька к нам шествует.
К нам и на самом деле не шел, а шествовал высокий человек в стихаре. Ступал он важно, словно не прислужник в церкви, а, как минимум, архиепископ. И лет, по моим прикидкам немного — может двадцать, а может двадцать пять.
Подойдя к нам, Филимон вопрошающе изрек:
— Отчего, дети мои, на ваших лицах я не вижу торжественности? И отчего в храм вступили без должного уважения?
Кого терпеть не могу, так это старушек, которые учат молодежь в моем мире, как себя вести в церкви — стоишь не так, почему губы накрашены? Хуже лишь молодые мужчины, считавшие своим долгом давать указания и поучения. Ишь ты, дети мои…
— Филя, господин следователь интересуется вчерашним самоубийством, — обратился старший городовой к алтарнику. — Что можешь поведать?
— Поведаю, что и жизнь, и смерть наши в руцах божиих. А самоубийство — есть тяжкий грех пред лицом Господа. — Посмотрев на меня, важно спросил: — А я тебя испросил, сыне — отчего торжественности на лике не вижу? Словно не в храм божий вошел, а в простой дом. К ликам святым не припал, поклоны не отвесил? Свечечка где?
— Вот, Ваше Сиятельство, и поговори с таким, — хмыкнул Петров, решив обратиться ко мне согласно правил титулования. Или он перед служкой показывает знакомство с графской особой?
— Филимон, фамилия твоя как? — поинтересовался я, решив, что к служителю можно обращаться на ты, тем более, что и у него хватает наглости тыкать, да еще и хамить.
— Азм есть Филимон, раб господен, а фамилии — это мирское.
В храме, несмотря на все его величие, было темновато. Глаз у алтарника не видно, но все равно, что-то мне в них не нравилось. У человека религиозного, как правило, глаза с некой «поволокой». Художник Серов наверняка бы сказал, что очи монаха смотрят не на мир, а внутрь себя. Но здесь я видел лишь обычный взгляд. Наглец, однако. Таких нужно сразу осаживать.
— Филимон, ты пока ангельского чина не принял, а если бы и принял, то все равно, обязан мне свою фамилию назвать, — сказал я. Видя, что алтарник собирается что-то изречь, поднял руку вверх, обратив к «служителю» ладонь:
— Ежели, ты по человечески говорить не станешь, я тебя сейчас в кутузку закатаю, а потом дело против тебя открою. Вменю тебе пустобрехство и неуважение к моей должности, титулу и чину, а потом Святейший Синод запрошу — куда этого сукина сына законопатить? А то и без Синода обойдусь — с министерством все согласую. Хочешь на Соловки? В тамошней обители трудников не хватает, туда и отправишься в административном порядке. Вот, станешь ты на Соловках камни таскать — стены чинить, послужишь во славу Господу.
— Я… — начал что-то отвечать Филимон, но я прервал:
— На Соловки, значит? — Кивнув городовому, сказал: — Иван Петрович, забирай этого сукина сына, сажай в камеру, с настоятелем я вопрос решу. И правящему архиерею, а еще лучше — обер-прокурору Синода доклад напишу — в Исаакиевском соборе чинят препятствия для проведения расследования.
Старший городовой малость растерялся, но не выполнить приказ судебного следователя, да еще и графа он не мог. К тому же, как я подозреваю, его самого уже достал нравоучительный тон простого алтарника, мнящего себя невесть кем.
— Прости, Филимон, но его высокоблагородие приказывает, — хмыкнул старший городовой в усы и сделал шаг вперед.
Алтарник же отскочил в сторону и затараторил:
— Виноват, ваше высокоблагородие, больше так не буду.