Фронтир

Тишина. Подозрительная, тягучая тишина, за которой, судя по всему набирающемуся у нашего кандидата воздуху, скрывалась подготовка к чему-то основательному. Через секунду это «что-то» состоялось в полный голос, причём с такой экспрессией, что Гоги обиженно поморщился и пробормотал что-то про неблагодарность подрастающего поколения по отношению к перспективным финансовым брендам.

— Александр? — без особой надежды поинтересовался я, покосившись на Изю.

Реакция оказалась самой лаконичной за весь эксперимент: младенец просто заплакал — устало, обречённо, будто утомившись перебирать варианты, ни один из которых не устраивал его абсолютно. Изя развёл руками с видом полководца, чья блестящая стратегия не выдержала столкновения с реальностью на поле боя.

— Гермес? — мысленно предложил Кеша, видимо, решив, что раз уж голосом это не считается, то хотя бы попытка засчитается.

Судя по тому, что младенец никак не отреагировал на мысленное обращение, либо он не услышал вопроса вовсе, либо счёл его недостойным даже возмущения. Кеша обиженно фыркнул — на этот раз вслух, вполне осязаемым ослиным звуком.

Я стоял над колыбелью, перебрав уже шесть вариантов, и чувствовал себя как переговорщик, у которого закончились заготовленные предложения, а сделка так и не сдвинулась с мёртвой точки. И тут — сам не знаю, откуда взялась эта мысль, всплывшая будто из какого-то давно запертого ящика памяти, — я произнёс то, чего не планировал произносить ни секундой раньше:

— А Андре? Хочешь стать Андре Сваном?

Тишина, наступившая после этих слов, длилась едва ли дольше пары секунд, но лично мне они показались значительно дольше. А затем младенец засмеялся.

Не заплакал, не заворочался, не отвернулся — рассмеялся тем чистым, ничем не замутнённым детским смехом, который способен растопить даже самое зачерствевшее сердце бывшего предпринимателя, привыкшего измерять успех сделки исключительно в твёрдой валюте. Крохотные ручки замолотили по воздуху в явном восторге, на губах расцвела беззубая улыбка, а по всему телу прошла волна какого-то совершенно неподдельного, почти щенячьего удовольствия.

— Обращение зафиксировано, — раздался голос Васи откуда-то из глубин корабельной сети, и в его обычно ровной, скрипучей интонации мне послышалась едва уловимая нотка растерянности. — Фиксирую кратковременное колебание освещения в кают-компании продолжительностью ноль целых восемь десятых секунды. Источник колебания не определён. Также фиксирую аналогичный, но менее выраженный отклик в системе жизнеобеспечения третьего грузового отсека. Прошу заметить: происходящее не укладывается ни в один известный мне протокол корабельной электрики.

Никто ничего не сказал. Изя перестал разглядывать обзорный экран. Гоги забыл про торговый браслет. Даже Кеша, чья мыслеречь обычно не затихала дольше нескольких секунд, погрузился в молчание настолько глубокое, что я почти физически ощутил в собственной голове звенящую пустоту на его месте.

— Что ж, — произнёс я после паузы, которая, признаться, далась мне тяжелее, чем хотелось бы демонстрировать окружающим, — полагаю, вопрос решён демократическим путём. Единогласно, если не считать того, что голосовавший был один. Знакомьтесь: Андре Сван.

Фамилию я произнёс, стараясь сохранить максимально будничную, деловую интонацию — ту самую, с какой обычно подписывал документы о слиянии компаний, где на кону стояли состояния. Прозвучало это, кажется, убедительно. По крайней мере, никто не полез с вопросами о том, с чего вдруг мне пришло в голову отдать собственную фамилию существу, о происхождении которого мы не знали практически ничего, кроме того, что оно способно перевернуть представления о судьбах Вселенной. Я и сам предпочёл не углубляться в этот вопрос — по крайней мере, не вслух и не при свидетелях.

Первой пришла в себя, разумеется, Ника.

— Радик, конечно, лучше, — глубокомысленно заметила она, разглядывая довольно гукающего младенца с тем выражением, с каким художник разглядывает готовое полотно, найдя в нём неожиданный, но приятный изъян. — Но Андре тоже ничего. Годится. Будем считать это его официальным именем. А для меня он всё равно останется моим Радиком — так что не обольщайтесь, ничего в этом смысле не изменилось.

Никто не стал спорить. Некоторые сражения, как я успел усвоить ещё в бытность бизнесменом, лучше не начинать заново, если победа уже одержана в другом, куда более важном пункте повестки.