Фронтир

Я слушал всё это, откинувшись на спинку кресла, и мысленно прикидывал, во что вообще превратилась моя жизнь за последние два месяца. Некогда я руководил советом директоров, где на кону стояли контракты на сотни миллионов, а обсуждение растягивалось максимум на сорок минут, потому что время — деньги, а лишние сорок минут — упущенная прибыль. Теперь я сидел в кают-компании звездолёта, слушая, как бывший десантник, бухгалтер в теле осла, монах-затворник от науки и существо, способное съесть аватар бога войны на завтрак, на полном серьёзе спорят о том, стоит ли называть потенциально самое могущественное существо во Вселенной в честь древнегреческого титана, царя-многожёнца, несостоявшегося мирового завоевателя или коллеги по торговому цеху. И самое неприятное заключалось в том, что каждый из них говорил абсолютно серьёзно. Ни капли иронии. Ни намёка на то, что ситуация сама по себе — законченный анекдот, который бы неплохо смотрелся в разделе курьёзов какого-нибудь делового издания под заголовком «Совет директоров звездолёта тратит два часа на вопрос детского имени, пока где-то там, возможно, разгорается Апокалипсис».

Балаган этот, признаться, начинал меня утомлять с той же скоростью, с какой утомляют переговоры с партнёром, у которого семь заместителей и ни одного человека, уполномоченного подписать хоть что-нибудь без согласования наверх.

— Так, — сказал я, поднимая руку в жесте, который на любом совете директоров означал бы «переходим к голосованию», а здесь означал скорее «заткнитесь все одновременно, я устал». — У меня есть предложение. Демократическое. Против которого, готов спорить, никто из присутствующих не найдёт разумных возражений.

— Излагай, — коротко бросил Изя, всё ещё немного обиженный на историческую справедливость в отношении своего кандидата.

— Спросим самого ребёнка.

Пауза, наступившая вслед за этими словами, была настолько плотной, что её, кажется, можно было бы использовать вместо теплоизоляции для внешней обшивки. Первой не выдержала Ника.

— Сван, он младенец. Он даже сидеть ещё не умеет.

— Дорогая моя, — ответил я максимально спокойным тоном, каким обычно отклонял неудачные предложения на переговорах, — этот младенец успел вызвать необъяснимые аномалии сразу в нескольких технологических системах Старших Рас, судя по извлечённым из головы адмирала воспоминаниям. Он воздействует на артефакты, которые сводят с ума целые исследовательские институты. Вы всерьёз считаете, что существо подобного калибра неспособно донести до нас простейшее «да» или «нет» на вопрос о собственном имени? Я, конечно, не специалист по младенцам Предтечей — у меня, знаете ли, и с обычными-то земными опыт весьма ограниченный, — но что-то мне подсказывает: недооценивать эту кроху так же неразумно, как недооценивать акулу только потому, что она пока плавает в маленьком аквариуме.

Джон посмотрел на меня с тем выражением, какое появляется у человека, который только что услышал план, звучащий как безумие, но при этом подозрительно логичный. Гоги пожал плечами с видом коммерсанта, готового попробовать любую стратегию, если она бесплатна и не требует предоплаты. Изя хмыкнул — не то одобрительно, не то скептически. А Кеша разразился волной мысленного веселья настолько яркой, что у меня на секунду зазвенело в голове: «А что, дельная мысль. По крайней мере, никто не сможет обвинить процедуру в предвзятости».

Только Ника продолжала смотреть на меня с подозрением человека, заранее уверенного, что затея провалится не в её пользу.

Я поднялся с кресла и подошёл к колыбели. Признаться, за прошедшие дни я старательно избегал этого — держался на почтительном расстоянии, предоставляя младенцу заниматься своими делами, а себе — своими, куда более взрослыми и понятными. Теперь же, вплотную приблизившись к резному деревянному борту, я впервые как следует рассмотрел то, ради чего половина известной Вселенной, если верить словам адмирала, готова была пойти на любые крайности.

Ребёнок. Обычный, если можно так выразиться, младенец — розовые щёки, редкие светлые волосы, крохотные кулачки, время от времени сжимающиеся в подобие протеста против несовершенства окружающего мира. Ничего в его внешности не намекало на четырёх всадников Апокалипсиса, на технологии Предтечей, на историю, способную перевернуть представления добрых десятков цивилизаций о собственном месте во Вселенной. Просто ребёнок. Просто чей-то ребёнок, брошенный кем-то в стазисе на неизвестно сколько тысячелетий — и, судя по всему, брошенный не от хорошей жизни, а в отчаянной попытке спасти. Мысль эта, надо признать, зацепила меня сильнее, чем я готов был показать окружающим. Впрочем, я быстро одёрнул себя — сантименты хороши на досуге, а не в разгар делового совещания.

— Ну, — сказал я, наклонившись к колыбели с интонацией, какой обычно открывал переговоры с особо капризным клиентом, — тебе нравится имя Радик?

Ответ последовал незамедлительно и был лишён какой бы то ни было двусмысленности. Младенец наморщился, набрал в лёгкие воздуха и выдал такой возмущённый вопль, что Кеша дёрнул ушами даже мысленно, а Джон непроизвольно потянулся рукой к уху, будто ожидал звукового удара.

— Это ничего не значит! — тут же вскинулась Ника. — Он хочет есть! Или у него что-то не так с пелёнкой! Ты просто спросил неправильным тоном, слишком формально, дети такого не любят!

— Хорошо, — покладисто согласился я, ничуть не убеждённый. — Никомура?

Реакция оказалась настолько же резко отрицательной, разве что вопль на этот раз сопровождался энергичным мотанием головой из стороны в сторону — движение, которое при желании можно было бы истолковать как вполне осмысленное «нет». Кеито побледнел так, будто ему только что сообщили о провале десятилетнего исследовательского гранта. Он открыл было рот, явно намереваясь заявить, что реакция статистически незначима на выборке из одного респондента, но так и не нашёл в себе сил произнести это вслух.

— Атлант? — спросил я, глянув мельком на Зею. Та наблюдала за процессом с бесстрастным вниманием экзаменатора.

Младенец в ответ скорчил гримасу — не крик, не вопль, а нечто среднее, свидетельствующее о глубоком, почти философском неодобрении, — и демонстративно отвернулся к стенке колыбели.

— Соломон?