Фронтир

Глава 15 Демократия одного избирателя

В которой выясняется, что взрослые разумные существа способны довести спор об имени младенца до состояния полноценного дипломатического кризиса; демократия торжествует в самом неожиданном составе избирателей.

И тут такое началось.

Зея, до этой секунды хранившая молчание с видом существа, которому происходящее интересно исключительно с академической точки зрения, вдруг издала короткий утробный звук — не рык, не ворчание, а нечто среднее, — и произнесла одно-единственное слово:

— Атлант.

В кают-компании наступила та особенная тишина, которая наступает не потому, что сказать больше нечего, а потому, что никто не ожидал услышать это конкретно от этого конкретно существа. Изя замер с открытым ртом, так и не успев довести до конца свою пламенную речь про генеральскую педагогику. Кеито моргнул. Даже Кеша, судя по волне мысленного изумления, прокатившейся у меня в голове с отчётливым привкусом «а осёл-то не при делах», выпал из образа невозмутимого коммерсанта секунды на три.

— Прости, что? — переспросила Ника, чьи костяшки на спинке колыбели так и не спешили розоветь обратно.

— Атлант, — с достоинством повторила Зея, будто это было самой естественной вещью на свете. — Тот, кто держит небо на плечах. У ребёнка на плечах — целая вселенная, судя по тому, что от него ждут все, кто хоть немного разбирается в вопросе. Имя должно соответствовать грузу.

Признаться, я и сам почувствовал лёгкий укол чего-то среднего между удивлением и уважением. За два месяца знакомства Зея ни разу не претендовала на право давать имена людям — существо, поглотившее аватар бога войны, обычно предпочитало более практичные темы, вроде того, сколько десятников городской стражи поместится в один присест. А тут вдруг метафора, да ещё какая складная. Впрочем, ход мыслей у неё, судя по всему, был устроен так же непредсказуемо, как и её эмпатия, — то молчит неделями, то выдаёт формулировку, достойную неплохого философа.

— Атлант — это, между прочим, идея, — задумчиво протянул Гоги, оторвавшись наконец от торгового браслета. — Звучит солидно. Респектабельно. Такое имя хорошо смотрится на визитке будущего влиятельного разумного. Правда, я бы предложил Соломона. Царь, мудрец, а главное — ассоциируется одновременно с богатством и справедливостью. Универсальный бренд, я вам скажу. Под таким именем ребёнку в будущем ни один банк не откажет в кредите — сама фамилия будет работать как залог репутации.

— При всём уважении, — вклинился Изя, окончательно опомнившись от секундного замешательства, — предлагать младенцу имя царя, прославившегося тем, что не мог поделить одну женщину между семьюстами жёнами, довольно странная педагогическая стратегия. Я, с вашего позволения, предложу Александра. Полководец, объединивший половину известного мира ещё до тридцати лет. К тому же практика показывает: величие настигает избранных ещё в колыбели. Чем раньше начать формировать соответствующие амбиции — тем лучше результат.

— Насколько я помню курс древней истории, — не удержался я, — Александр Македонский закончил не лучшим образом, а половина завоёванного распалась ещё при его жизни. Не самый обнадёживающий прецедент для младенца, у которого, если верить Джону, и без того на руках четыре всадника Апокалипсиса вместо погремушки.

Изя посмотрел на меня с видом человека, чью гениальную стратегическую идею только что подвергли неуместной критике неспециалиста, но спорить не стал — видимо, решил приберечь силы для следующего раунда.

Мыслеречь Кеши прозвучала у меня в голове со своей фирменной интонацией — сухой, деловитой, с лёгким налётом снисходительности, которую способен себе позволить разве что бог, временно застрявший в теле осла:

«Раз уж все тут упражняются в исторических параллелях, позволю себе тоже высказаться. Гермес. Бог торговли, покровитель путешественников, посланник между мирами, и вообще, знаете ли, весьма приличный малый — насколько я успел с ним пересечься по общим профессиональным вопросам ещё в те времена, когда торговые пантеоны котировались чуть выше нынешнего. Учитывая, что этот ребёнок способен, судя по всему, договориться с технологией любого уровня без единого слова, — имя вполне уместное. К тому же короткое, легко произносится на большинстве известных языков и, что немаловажно, не занято никем из ныне действующих богов моего профиля. Проверил специально».

— Осёл предлагает назвать ребёнка в честь другого бога, — резюмировал Джон с той бесстрастной интонацией, с какой он обычно зачитывал сводки о надвигающихся катастрофах. — Полагаю, следующим будет предложение выбрать имя жребием, гороскопом или голосованием станционного парламента, которого, к слову, на «Перекрёстке-Тэта» не существует в принципе. Предлагаю подойти к вопросу процедурно. У нас есть шесть кандидатур. Давайте зафиксируем критерии отбора и проведём ранжирование по объективным параметрам — благозвучность, культурная нейтральность, отсутствие негативных исторических коннотаций…

— Джон, — вздохнула Ника с той характерной смесью усталости и ярости, которая появлялась у неё всякий раз, когда разговор грозил превратиться в заседание постоянного комитета, — мы выбираем имя ребёнку, а не утверждаем логотип корпорации. Радик. Просто Радик. Коротко, тепло, по-семейному. И вообще, я, между прочим, единственная из присутствующих, кто носил этого ребёнка не только теоретически, но и вполне физически, сколько бы он там ни весил в момент обнаружения. У меня, если хотите знать, есть определённые материнские права первенства.

— Я всё же настаиваю на Никомуре, — упрямо повторил Кеито тем ровным голосом человека науки, который давно смирился с тем, что его аргументы никого не убеждают, но продолжает их приводить из принципа. — Это компромисс между уважением к Нике и требованиями восточной педагогической традиции. Впрочем… — он замялся, и по лицу его на секунду пробежала тень чего-то похожего на неуверенность, — готов рассмотреть альтернативы, если найдётся вариант объективно лучше.