Фронтир

Глава 13 Девятое дитя

В которой Зея внезапно заговаривает чужим, академически-сухим голосом, автор узнаёт, что человечество отделалось на удивление легко в сравнении с остальными неудачниками, покусившимися на чужое наследство, Кеито получает моральное право торжествующе произнести «А я ведь предупреждал», но не успевает, поскольку все слишком заняты попытками осмыслить услышанное, а также выясняется, кого следует благодарить — а вернее проклинать — за всю эту авантюру, и как зовут таинственного Везунчика.

Пожалуй, за всю свою сто с лишним лет затянувшуюся жизнь, из которых добрая половина прошла в кожаном кресле собственного кабинета, где решения принимались быстро, а последствия просчитывались ещё быстрее, я не сталкивался с тишиной настолько плотной, что её, казалось, можно было резать ножом и подавать вместо десерта. Кают-компания — та самая, обставленная с претензией на респектабельность, доставшаяся нам вместе с призовым звездолётом и с усилиями обставленная Джоном под свой вкус, включающий, к слову, неизменные именные таблички на спинках кресел, — застыла в ожидании. Даже Кеша, обычно не упускающий возможности вставить какое-нибудь ехидное замечание касательно очередной моей гениальной идеи, на этот раз помалкивал, разве что нервно перебирал копытами под столом, отчего с равными интервалами раздавалось характерное цоканье, невольно ассоциирующееся у меня то ли с метрономом, то ли с обратным отсчётом перед стартом ракеты.

Зея стояла. Стояла — прямая, будто аршин проглотила, сложив руки перед собой в позе, которую я мысленно окрестил «Строгая училка готовится огласить результаты годовой контрольной». И вот с этого самого момента начались странности.

Дело в том, что за долгие месяцы близкого знакомства с этим удивительным существом — монстром-землеройкой с Терры, обзаведшимся впоследствии обликом воображаемой принцессы варваров и куда менее воображаемым дружелюбием — я успел прекрасно изучить весь доступный ей репертуар интонаций. Есть Зея, объясняющая мне тонкости заказа блюда в модном ресторане с настойчивостью, достойной лучшего применения. Есть Зея, транслирующая волну тёплого одобрения после удачно выполненного массажа. Есть, наконец, Зея, чьё молчаливое «Гнездо всегда рядом» звучит увереннее иного пафосного спича. Но такой тон — сухой, академический, лишённый малейшей эмоциональной окраски, будто бы позаимствованный напрокат у диктора образовательного канала, — я слышал у неё впервые. Такое повествование, помню, подумалось мне тогда, пристало разве что Джону, когда он растолковывает неразумным младшим агентам скрытые пружины очередной стратегической операции. Или Изе, отдающему приказ о начале какой-нибудь очередной локальной войнушки исключительно ради поддержания боевого духа личного состава. На худой конец — Гоги, устраивающему разнос коммунальной службе по итогам внезапного аудита, обнаружившего пропажу то ли асфальта, то ли совести. В крайнем случае — Кеше, отчаянно торгующемуся за десятипроцентную скидку на товар, приобретать который он и не думал. Или Нике, обсуждающей с подругами достоинства очередной сумочки от Versace, хотя, признаю, в этом пункте я, пожалуй, слегка приврал ради красного словца — Ника обсуждает подобные вещи с куда большим темпераментом, нежели сухая академическая констатация фактов. Но уж никак не Зее, привыкшей встречать мир избыточной, почти материнской теплотой — во всяком случае, по отношению к тем, кого она не намеревалась немедленно съесть, объективно оставаясь при этом монстром.

А передо мной сейчас стояла совершенно другая Зея, излагающая факты и теории, извлечённые из головы адмирала, с эмоциональной окраской, сравнимой разве что с показаниями бортового компьютера в момент декомпрессии.

— Прежде чем я начну, — произнесла она тем самым чужим, будто одолженным голосом, — считаю необходимым внести терминологическую ясность в отношении достоверности излагаемого материала.

— Зея, солнышко, — не выдержал Джон, — ты сейчас говоришь голосом методички по технике безопасности. У тебя точно всё в порядке с… — он замялся, явно подбирая формулировку, максимально далёкую от слова «мозги», — с внутренней гармонией?

Зея одарила его тем самым немигающим взглядом, каким когда-то смотрела на летучих тварей пятого уровня перед тем, как отправить их в собственную бездонную пасть, — взглядом, безошибочно считываемым как «Помолчи, будь так добр». Джон помолчал. Чудо на моей памяти третье по счёту.

— Информация, которую я извлекла из сознания Гросс-адмирала Феликса Стенмарка, — продолжила Зея, — сама по себе не является достоверной в строгом статистическом смысле. Массив данных, накопленный представителями Старших Рас за десять тысячелетий наблюдений, зиждется на разрозненных эмпирических фактах, численность которых категорически не позволяет говорить о репрезентативной выборке. Формально всё, что я собираюсь озвучить, следует классифицировать как малодостоверную гипотезу. Проблема в том, что этой малодостоверной гипотезой подавляющее большинство сильных мира сего руководствуется с фанатичной, я бы даже сказала — религиозной преданностью.

Должен признаться, что в этот момент я испытал острое желание попросить кого-нибудь ущипнуть меня за руку. Не то чтобы я сомневался в реальности происходящего — в конце концов, реальность последних месяцев моей жизни настолько щедро сдабривалась откровенным безумием, что усомниться в чём бы то ни было стало попросту непозволительной роскошью, — но словосочетание «репрезентативная выборка» в устах существа, ещё недавно с урчанием заглатывающего семиметровых червей вперемешку с содержимым чужих карманов, требовало определённого усилия для внутреннего примирения.

— Самое забавное во всей этой истории, — тем временем продолжала Зея, — заключается в том, что теория нашего уважаемого Кеито Онозаки, касающаяся стазиса и природы ребёнка, принадлежащего к линии Предтечей, в значительной степени подтвердилась.

Кеито, до сих пор восседавший с непроницаемым выражением лица истинного самурая, готового достойно встретить любую весть, включая известие о собственной казни, позволил себе едва заметно приподнять уголок рта. Для японца это было равносильно бурным аплодисментам стоя. Впрочем, торжествовать открыто, произнося сакраментальное «А я ведь предупреждал», ему не позволили — не по злому умыслу, а просто потому, что вся остальная команда была слишком занята попыткой осмыслить происходящее, чтобы выделить драгоценную секунду на чужой персональный триумф.