Фронтир

Помещение это, надо сказать, за прошедшие недели плавания успело превратиться в некое подобие нашего собственного, персонального Большого Совещательного Зала — куда более скромного, разумеется, чем тот, что некогда возводился Джоном по моему указанию в развалинах Башни Мага, но выполняющего примерно ту же функцию. Овальный стол, выросший, надо думать, прямо из палубы по распоряжению корабельного разума и с тех пор так и оставшийся неотъемлемой частью интерьера, окружали кресла — их, в отличие от давних времен Отстойника, никто не подписывал именными табличками, но неписаное распределение мест давно устоялось само собой, в силу той же необъяснимой инерции, что заставляет людей годами занимать одно и то же место за обеденным столом в собственном доме. За иллюминаторами, забранными скорее декоративной, нежели функциональной броней, медленно проплывали россыпи чужих звезд — зрелище, к которому я так до конца и не сумел привыкнуть, сколько бы недель мы ни провели в этом плавании.

Первым, разумеется, ворвался в кают-компанию Гоги, чья способность мгновенно улавливать любые признаки надвигающегося кризиса — черта, выработанная, надо полагать, за годы политической карьеры в родном курортном городке, — за последние недели проявила себя не единожды. За ним, с видом человека, готового немедленно откомандировать себя на амбразуру, ежели таковая обнаружится, поспешал Изя, чья рука по старой привычке то и дело тянулась к поясу, на котором, впрочем, за отсутствием привычного оружия, красовалась разве что пряжка ремня. Кеито вошел последним из мужской половины команды, сохраняя привычную невозмутимость, хотя легкое, едва заметное подрагивание уголков губ выдавало в нем куда большую степень внутреннего напряжения, нежели он готов был продемонстрировать окружающим. Кеша протиснулся в кают-компанию с тем видом оскорбленного достоинства, который у него неизменно появлялся всякий раз, когда его отвлекали от чего-то, по его глубокому убеждению, куда более важного, — хотя, надо признать, само его присутствие красноречиво свидетельствовало о том, что даже осел, при всей своей божественной родословной, прекрасно понимает разницу между обычной суматохой и настоящей тревогой.

Ника вошла последней, прижимая к груди спящего младенца с той бережностью, какую от нее сложно было ожидать еще пару дней назад, — того самого младенца, чье появление на борту стало для всех нас событием, до сих пор не получившим внятного объяснения, а теперь, если верить обмолвкам взбешенного гросс-адмирала, обещавшим обернуться чем-то куда более серьезным, нежели простая загадка происхождения. Ребенок мирно посапывал, совершенно не подозревая, что его безмятежное существование только что стало предметом откровений, способных, если верить чужим угрозам, определить судьбу целой планеты.

Все расселись по своим привычным местам, и в кают-компании воцарилась та особая, вязкая тишина, что предшествует известиям, о которых заранее известно — ничего хорошего они не принесут. Я обвел взглядом собравшихся: встревоженное лицо Гоги, подобранного, как перед атакой, Изю, задумчиво поправляющего очки Кеито, невозмутимого, но явно насторожившегося Джона, недовольно прядающего ушами Кешу, прижимающую к себе ребенка Нику.

И, разумеется, Зею — стоящую, как обычно, чуть в стороне от общего стола, поскольку садиться она не любила никогда, вне зависимости от того, какое тело носила в данный момент, — Зею, чей взгляд на этот раз был лишен привычной теплоты и легкой насмешливости, сменившись выражением сосредоточенным и почти торжественным, будто ей предстояло не просто поделиться информацией, а произнести приговор.

— Ну, — произнес я, стараясь, чтобы голос прозвучал ровнее, чем ощущалось у меня внутри, — все в сборе. Слушаем.

Зея на мгновение прикрыла глаза, словно собираясь с мыслями, а затем ее мыслеречь — на этот раз снова не эмоция, не пожелание, а нечто куда более весомое — прозвучала у меня в голове, и, судя по тому, как одновременно вздрогнули все присутствующие, не только у меня одного.

Слушайте внимательно. То, что мне удалось узнать из головы адмирала, меняет все.