Фронтир

— Ты ничтожество, — прошипел он, и от прежней бархатной размеренности в его голосе не осталось и следа — теперь это звучало скорее как змеиное шипение, доносящееся из недр самой преисподней. — Ты будешь делать все, что я тебе скажу. Не будь этого ублюдка, которого вы вытащили из аномалии, от тебя и твоего корабля давно бы даже праха не осталось. Ты что же думаешь, никто не знал о существовании аномалии и наличии внутри нее корабля Предтечей? Да таких случаев известно не менее полутора десятков. И уже семь раз за последние десять тысяч лет из стазиса был извлечен ребенок. Вы восьмые неудачники. Запомни: отныне твоя цивилизация обречена. Тем самым ты запустил необратимый механизм глобального разрушения. И для этого даже решения Большого Жюри не потребуется. Вот только Империя будет держаться от всего этого — от грядущих неприятностей — как можно дальше. Так что ты сделаешь все, что я тебе прикажу, иначе я изыщу способы сделать твою жизнь невыносимой, не причиняя при этом ни малейшего ущерба ублюдку, обитающему на твоем корабле.

Внезапно монолог гросс-адмирала прервался столь же резко, сколь резко он начался. На холеном, аристократическом лице возникло выражение, которое я поначалу принял за судорогу, но которое при ближайшем рассмотрении оказалось смесью недоумения и откровенного испуга — того самого испуга, который человек испытывает, услышав из собственных уст нечто, чего он говорить категорически не собирался. Похоже, собственная тирада, только что произнесенная вслух с такой обличительной откровенностью, стала для гросс-адмирала полнейшей неожиданностью.

Я тут же заподозрил, что случилось это не без участия Зеи. Подтверждением тому послужила ее мыслеречь, вспыхнувшая у меня в голове с той резкостью, с какой обычно врывается в сонное сознание будильник. Причем впервые за все время нашего с ней общения подруга сформулировала не эмоцию, не пожелание, а самое настоящее директивное указание — короткое, лишенное каких бы то ни было сантиментов, будто сформулированное не той теплой, любящей Зеей, к которой я успел привыкнуть, а неким совершенно иным существом, куда более собранным и хладнокровным.

Немедленно соглашайся со всем и уходи. Нам надо срочно вернуться на «Везунчик». Я все объясню позже.

Я не привык игнорировать подобные сигналы, тем более исходящие от существа, чья интуиция за все время нашего знакомства ни разу меня не подвела. Поэтому, не тратя времени на дальнейшее осмысление ситуации — а поразмыслить, признаться, было над чем, — я тут же изобразил на лице тот самый испуг, который, по моему глубокому убеждению, ожидал увидеть от меня гросс-адмирал. Заискивающе, с легким запинанием, я пробормотал что-то невразумительное о готовности следовать любым мудрым указаниям столь высокого начальства, всем своим видом стараясь продемонстрировать, будто не до конца осознал истинный смысл сказанного, а просто испугался внезапной вспышки гнева вышестоящего лица. Играть роль недалекого дикаря, случайно оскорбившего сиятельную особу и теперь трясущегося за собственную шкуру, оказалось, признаться, не самым сложным актерским упражнением в моей жизни — особенно учитывая, что определенная доля неподдельного страха в моем поведении присутствовала более чем реальная.

Не могу сказать, что именно почерпнул из моего представления сам гросс-адмирал. Возможно, его успокоило зрелище окончательно сломленного волей Империи дикаря. Возможно, что-то иное, недоступное моему пониманию, происходило в этот момент в глубинах его собственного сознания, куда, судя по всему, только что довольно бесцеремонно наведалась моя землеройка. Так или иначе, аудиенция завершилась куда стремительнее, чем началась, — короткий, невнятный жест, отпускающий меня прочь, и уже через минуту я, стараясь не сорваться на откровенный бег, шел по бесконечным коридорам линкора в сопровождении двух безмолвных, затянутых в парадную форму сопровождающих, каждый из которых, готов поклясться, обладал ростом не менее двух с половиной метров и взглядом, красноречиво намекавшим на то, что вопросов задавать не следует.

Зею и Джона я обнаружил в приемной именно там, где их и оставил, — хотя выражение лица моей подруги, когда я к ним приблизился, недвусмысленно свидетельствовало о том, что последние десять минут дались ей отнюдь не так безмятежно, как можно было бы предположить, глядя на ее внешне безупречное спокойствие. Джон, надо отдать ему должное, ни единым мускулом не выдал, что происходит нечто из ряда вон выходящее, — верный своей давней привычке, приобретенной, надо думать, еще на службе секретных структур земного правительства, он молча последовал за мной, не задавая ни единого вопроса вплоть до самого возвращения на борт.

Обратный путь через шлюзовые отсеки, стыковочные рукава и прочие технические потроха имперского линкора запомнился мне, признаться, довольно смутно — как бывает смутным все, что происходит, пока мозг занят куда более насущной проблемой, а именно попытками сложить воедино обрывки только что услышанного. Ублюдок. Аномалия. Корабль Предтечей. Восьмые неудачники. Необратимый механизм глобального разрушения. Каждое из этих словосочетаний, взятое по отдельности, выглядело достаточно тревожным, чтобы испортить настроение на неделю вперед. Собранные же воедино, они складывались в картину настолько пугающую, что я предпочел до поры до времени вовсе прекратить попытки их анализировать, целиком положившись на обещание Зеи все объяснить.

Через десять минут — а мне отчего-то казалось, что прошло значительно больше времени, хотя часы на переборках «Везунчика», исправно отсчитывающие корабельное время, свидетельствовали об обратном, — вся наша команда, включая меня самого, Зею, Изю, Кеито, Смита, Кешу, Гоги и даже Нику со спящим ребенком на руках, собралась в кают-компании корабля.