Фронтир

Спасибо, дорогой Везунчик, весьма содержательно. Придётся разбираться по старинке — собственной головой, а не магией.

Первым, как ни странно, пришёл в себя Джон Смит — оправившись от эмоционального удара Зеи с той профессиональной оперативностью, которую я всегда в нём подозревал, но нечасто видел настолько отчётливо. Он поднялся с пола, куда его весьма невежливо усадила вторая по счёту неприятность за последние десять минут, отряхнул безупречно отглаженные — даже после космического путешествия, чёрт побери, как ему это удаётся — брюки и произнёс с абсолютно невозмутимой миной:

— Ну что ж, командир, поздравляю. Кажется, у нас появилось прибавление в экипаже. Причём, судя по возрасту, прибавление это никак не могло быть заготовлено заранее.

— Мне сейчас не до твоего специфического чувства юмора, Джон, — отозвался я, наблюдая, как Ника с деловитостью бывалой сиделки принялась разматывать импровизированную пелёнку из подвернувшегося под руку чехла с кресла пилота, попутно объясняя всем и каждому, что именно так, оказывается, поступают все опытные няни. Откуда у неё вообще подобные познания, оставалось для меня отдельной и весьма тревожной загадкой.

Гоги, верный своей коммерческой природе, отреагировал на происходящее с той характерной для него смесью паники и мгновенного расчёта, которая делала его одновременно и бесконечно раздражающим, и совершенно незаменимым членом команды.

— Командир, — заявил он деловым тоном, — если этот ребёнок действительно материализовался из ниоткуда, а торпеды при этом замерли на месте, значит, тут явно замешаны какие-то божественные или, на худой конец, инопланетные силы высшего порядка. А если так — не мешало бы выяснить заранее, кому именно принадлежит этот младенец. Мало ли, вдруг за него полагается солидное вознаграждение. Или, не дай бог, солидные неприятности от разгневанных родителей.

— Твоя торговая жилка, Гоги, порой пугает меня сильнее, чем двенадцать боеголовок разом, — заметил я, с трудом сдерживая совершенно неуместный в данной ситуации смех.

Кеша, в свою очередь, ограничился коротким, но выразительным фырканьем, которое благодаря нашей давней привычке распознавать его мыслеречь тут же развернулось в головах присутствующих в связную и, надо признать, вполне резонную мысль: «Только этого нам и не хватало для полного счастья. Мало нам Ники с её характером, так теперь ещё и памперсы стирать придётся. Хорошо хоть не мне — копытами это делать было бы решительно неудобно».

Кеито единственный из всей компании сохранял ту сосредоточенную, почти научную невозмутимость, которая всегда отличала его в минуты общего смятения. Он присел на корточки рядом с Никой, внимательно, с видом настоящего исследователя вглядываясь в личико спящего младенца, а затем произнёс тихо, тщательно подбирая слова, как он и делал всегда, когда речь заходила о вещах, требующих серьёзного анализа:

— Обратите внимание на форму ушной раковины и оттенок кожи. Это существо совершенно точно не является представителем Homo sapiens в его земной вариации. Слишком развитые надбровные дуги для младенца такого возраста. Подозреваю, перед нами гибрид. Причём гибрид, судя по общему строению, с весьма впечатляющим генетическим наследием.

— То есть, — уточнил я, чувствуя, как в затылке начинает зарождаться знакомое неприятное ощущение приближающейся головной боли, — ты хочешь сказать, что этот младенец — не человек?

— Я хочу сказать, — терпеливо, как всегда обращаясь к не самому одарённому студенту, пояснил Кеито, — что этот младенец, вероятнее всего, обладает достаточной концентрацией нечеловеческой сущности, чтобы объяснить остановку двенадцати самонаводящихся боеголовок технологического уровня Старших Рас. Ни одна известная мне защитная система, будь она хоть трижды противометеорной, не способна на такое чудо. А вот присутствие на борту существа, чья природа выходит за рамки обычной биологии, — вполне.

В этот самый момент, когда я уже готов был потребовать от Кеито развёрнутого доклада, а от Зеи — хотя бы приблизительного объяснения, откуда именно она извлекла означенное дитя, откуда-то из недр корабельной системы, приглушённо, но вполне разборчиво прозвучал ещё один голос — не сардонический, не всезнающий, а скорее слегка растерянный, тот самый, который принадлежал нашему скромному, ограниченному в своих возможностях помощнику Васе, довольствовавшемуся исключительно бортовой базой данных да открытыми сетями станции.

— Простите, что вмешиваюсь, — прозвучало из динамика с той особой, извиняющейся интонацией, которая всегда отличала Васю от его сардонического предшественника, — но у меня зафиксировано аномальное показание. Все двенадцать вражеских боеголовок демонстрируют полную потерю связи с системами наведения материнской платформы. По моим весьма ограниченным данным, подобное поведение соответствует протоколу… — тут Вася явно замешкался, будто самому было неловко озвучивать столь абсурдную формулировку, — протоколу «Свой на борту». Обычно применяется исключительно для распознавания собственных детёнышей высокопоставленных особ. Точнее сформулировать не могу — у меня нет доступа к закрытым базам станции.

В рубке воцарилась тишина, прерываемая лишь довольным причмокиванием младенца, которого Ника, по всей видимости, уже успела не только перепеленать в наспех сооружённый чехольчик, но и каким-то чудом раздобыть — а вернее, попросту заставить материализоваться силой одного только требовательного тона — некое подобие бутылочки.

— То есть, — медленно произнёс я, чувствуя, как знакомое чувство надвигающейся катастрофы вселенского масштаба начинает свивать уютное гнёздышко где-то в районе желудка, — вы хотите сказать мне, что этот младенец — не просто случайно подвернувшийся под руку ребёнок, а чей-то очень, очень высокопоставленный отпрыск. И что торпеды остановились исключительно потому, что не рискнули задеть настолько важную персону.

Зея, только-только начавшая приходить в себя после собственного эмоционального взрыва, ответила мне волной, в которой смешались вина, растерянность и — что меня насторожило значительно сильнее прочего — робкая, едва уловимая нотка гордости.