Фронтир

Надо сказать, метод этот я применял к Нике и прежде — в те давние времена, когда она, будучи носителем силы богини Кармы, точно так же теряла всякую меру, и когда ничто, кроме решительного физического воздействия воспитательного характера, не возвращало её в границы приличий. Метод грубый, спору нет, педагогически сомнительный, современными теориями воспитания осуждаемый, — но, чёрт возьми, действенный, а в нашем положении действенность стоила дороже любых теорий.

Не давая себе времени на колебания и не обращая ни малейшего внимания на изумлённый ропот присутствующих, я в два шага пересёк кают-компанию, ухватил опешившую от подобной наглости Нику и решительно перекинул её через колено.

Тут уместно, пожалуй, сказать пару слов о её наряде — хотя бы потому, что наряд этот как нельзя лучше отражал всю ту вызывающую беспечность, что довела нас до нынешних неприятностей. Одета Ника была, по обыкновению, броско и с полным пренебрежением к скромности: обтягивающие чёрные лосины, не оставлявшие ровным счётом ничего воображению, короткая, едва прикрывающая бёдра юбчонка поверх них, дерзкий топ и невесомая, полупрозрачная накидка, развевавшаяся при каждом резком движении, — костюм, более уместный в том самом ночном клубе, откуда её вытащили, нежели на борту корабля, летящего навстречу неизвестности. Так что, перекинутая через моё колено, она являла собою зрелище, надо признать, эффектное, хоть и по совершенно неподходящему к случаю поводу.

И под изумлёнными взглядами всего честного собрания — под вытаращенными глазами Кеито, под приоткрытым ртом Гоги, под навострёнными ушами Кеши, под непроницаемым, но явно одобрительным молчанием Воронцовой — я приступил к воспитательному процессу. Иными словами, принялся звучно и от души шлёпать зарвавшуюся девицу по обтянутой чёрными лосинами, тугой, возмущённо подпрыгивающей филейной части, сопровождая каждый шлепок назидательной сентенцией.

— Девушке, — приговаривал я, — положено быть скромной. — Шлёп. — И разумной. — Шлёп. — И не болтать. — Шлёп. — Со всякими проходимцами. — Шлёп. — О том, что её. — Шлёп. — Совершенно. — Шлёп. — Не касается!

Ника визжала, брыкалась, сулила мне всевозможные кары земные и небесные, поминала недобрым словом всех богов, каких успела узнать за свою бурную биографию, и вообще вела себя в полном соответствии с характером — то есть отвратительно. Но, положа руку на сердце, в этом визге впервые за всё утро прорезалась некая живая, неподдельная нота — нота, позволявшая надеяться, что до определённых, наиболее чувствительных участков сознания воспитуемой мой немудрёный метод всё же начинает потихоньку достукиваться.

К прискорбию, довести благородное дело перевоспитания до логического завершения мне так и не довелось.

Ибо ровно в тот момент, когда процесс, что называется, набирал обороты и сулил самые обнадёживающие результаты, корабль вокруг нас внезапно взорвался паникой.

Замигали, окрашивая кают-компанию тревожным багрянцем, аварийные плафоны. Взвыла — резко, пронзительно, ввинчиваясь прямо в череп — сирена боевой тревоги. А из динамиков внутренней связи, перекрывая и сирену, и Никины вопли, и общий переполох, раздался голос Васи — обыкновенно ровный и дребезжащий, а сейчас звучавший с той предельной, механической собранностью, какую его ограниченный функционал приберегал, надо полагать, на случаи по-настоящему серьёзные.

— Внимание. Боевая тревога, — отчеканил Вася. — Зафиксирован пуск. Множественные цели на встречном курсе, сближение по кормовому сектору. Идентификация завершена: торпеды с ядерными боевыми частями. Расчётная мощность заряда достаточна для полного уничтожения корабля. Повторяю: к нам приближаются ядерные торпеды. Время до контакта ограничено. Командир, требуются немедленные распоряжения.

В кают-компании воцарилась тишина — та самая, звенящая, оглушительная тишина, что наступает за миг до общего действия. Ника, забытая, сползла с моего колена и уставилась на ближайший динамик округлившимися глазами. Кеито вскочил. Изя мгновенно подобрался, разом растеряв всё благодушие. А я, выпрямившись и ещё не остыв от прерванного воспитательного порыва, поймал себя на совершенно неуместной мысли о том, что Вселенная, право же, обладает отвратительным чувством юмора — умудряясь всякий раз прерывать меня на самом интересном месте.

Но вслух я этого, разумеется, не сказал. Вслух я сказал совсем другое.