Фронтир

В этот-то вертеп Ника и затащила своих верных воздыхателей — Кеито и Кирилла, — которые, разумеется, потащились за ней, не смея перечить, хотя оба, полагаю, чувствовали себя там приблизительно как два вегетарианца на скотобойне. Кеито, человек кабинетный, привыкший к тишине лабораторий и мерцанию мониторов, в этом грохоте и мельтешении откровенно терялся, вздрагивал от каждого прожекторного луча и не выпускал из виду свою обожаемую спутницу с тревогой пастуха, стерегущего единственную овцу посреди волчьей стаи. Кирилл держался чуть увереннее — сказывалась флотская закалка, — но и он, судя по всему, предпочёл бы этому веселью самую скучную вахту у самой унылой навигационной консоли. Оба, впрочем, безропотно оплачивали Никины прихоти, подавали ей напитки и вообще исполняли при ней роль почётного эскорта — до тех пор, пока эскорт этот не был бесцеремонно распущен за ненадобностью. Некоторое время она милостиво терпела их общество, используя обоих в качестве свиты, носильщиков и оплатчиков счетов. А затем, как это водится у особ подобного склада, ей подвернулось развлечение поинтереснее — и прежние спутники были брошены за ненадобностью с той же лёгкостью, с какой ребёнок бросает надоевшую игрушку.

Развлечение носило имя, которого Ника, по своему обыкновению, толком не запомнила, зато прекрасно запомнила всё остальное: смазливый молодчик с наглыми глазами и той особой развязностью, какую невежды принимают за светский лоск. Молодчик представился капитаном собственного звездолёта — и Ника, падкая на титулы, немедленно преисполнилась уважения, не потрудившись задуматься, что настоящий капитан собственного корабля едва ли станет просиживать вечера в подобном притоне, обхаживая заезжих девиц. Уже потом, сопоставив приметы, я утвердился в мысли, что «капитан» этот был обыкновенным пиратом мелкого пошиба — из тех, кого и пиратами-то называть неловко, третьеразрядным шакалом, кормящимся с барского стола и, вне всяких сомнений, приплачиваемым людьми господина Пу за поставку любопытных сведений о свежих гостях станции.

Дальнейшее не заслуживало бы и упоминания, если бы не последствия. Обласканная вниманием мнимого капитана, польщённая, разомлевшая, Ника после третьего коктейля — она сама назвала эту цифру с обезоруживающей непосредственностью, будто гордясь собственной стойкостью, — выложила новому знакомому всё. Вообще всё. Про корабль-приз, про Землю, про Большое Жюри, про замороженные деньги, про нашу команду и её злоключения. Выложила легко, без задней мысли, из чистого желания покрасоваться, произвести впечатление, показать смазливому проходимцу, с какой, дескать, необыкновенной особой ему посчастливилось свести знакомство.

— Так интереснее же было! — заявила она в своё оправдание, когда я, стиснув зубы, поинтересовался, соображала ли она вообще, что творит. — Он так внимательно слушал! И вообще, откуда я знала, что он всё разболтает этому вашему жирному? Я, между прочим, не обязана следить за всеми сплетниками галактики!

Хорошо ещё — и это единственное светлое пятно во всей неприглядной истории, — что среди нас нашёлся хоть один сохранивший в этом чаду присутствие духа. Кирилл, брошенный, униженный, но не растерявший здравомыслия, сообразил, чем пахнет дело, когда увидел, как Ника, сияя, шепчется в углу с подозрительным типом. Не имея возможности вытащить её сам — против завсегдатаев такого клуба худощавый навигатор не потянул бы при всём желании, — он поступил единственно разумным образом: связался с Зеей. И Зея, надо отдать ей должное, явилась незамедлительно.

О том, как это выглядело, я мог только догадываться по скупым обмолвкам присутствующих, но картина складывалась впечатляющая. Появление в дымном чаду клуба спокойной, собранной, излучающей холодную угрозу Зеи произвело эффект, сравнимый с появлением рыси в курятнике. Смазливый «капитан», едва почуяв, откуда потянуло опасностью, попытался было качать права — и был запуган до такой степени, что, по словам Кирилла, ретировался из собственного, казалось бы, клуба быстрее, чем успел допить свой коктейль, и более на горизонте не показывался. Ника, лишённая кавалера и подхваченная под локоток железной хваткой, была выведена наружу вместе с обоими своими незадачливыми поклонниками, причём всю дорогу, судя по всему, возмущалась и сопротивлялась, нимало не сознавая, что её только что спасли — и от неприятностей куда более серьёзных, чем испорченный вечер.

Вот так, стало быть, и утекла информация. Не через хитроумного шпиона. Не через завербованного специалиста. Не через изощрённую вражескую комбинацию. А через избалованную девчонку, три коктейля и жгучее желание покрасоваться перед первым встречным проходимцем.

Реакция собрания на это разоблачение вышла показательной. Специалисты, только что изнывавшие под тяжестью коллективного подозрения, дружно выдохнули с явным облегчением — с них, слава богам, обвинение снималось. Воронцова хмыкнула и покачала головой с выражением женщины, давно и трезво оценившей Никины таланты и оттого ничуть не удивлённой. Изя от дверей проговорил вполголоса что-то насчёт того, что на войне за подобную беспечность отдают под трибунал, и был, по существу, совершенно прав. Кеито сидел с видом человека, у которого на глазах рассыпается в прах любовно возведённый идеал: он то порывался вступиться за возлюбленную, то, услышав очередную подробность, беспомощно умолкал, не находя, что тут вообще можно сказать в её защиту. А Гоги схватился за голову и застонал так горестно, будто это ему, а не Нике, предстояло держать ответ за случившееся, — что, зная его слабость к племяннице, было недалеко от истины.

Я слушал всё это и чувствовал, как во мне медленно, но неотвратимо поднимается праведный гнев — тот особый род гнева, какой охватывает человека при виде глупости настолько вопиющей и настолько беспоследственно-безнаказанной, что никакие слова не в состоянии её проймать. И, глядя на Нику — по-прежнему дерзкую, по-прежнему уверенную в собственной неуязвимости, по-прежнему не испытывающую ни малейших признаков раскаяния, — я окончательно утвердился в мысли, что увещеваниями тут не обойтись. Увещевания эта особа пропускала мимо ушей с младенческого возраста. Тут требовалось средство подоходчивее — из тех, что воздействуют не на разум, до которого не достучаться, а, так сказать, на область, к разуму ближе всего расположенную в анатомическом смысле.

И я вспомнил старый, испытанный ещё на Терре метод.