Чужой берег

Восемь листов, исписанных с обеих сторон мелким почерком, — и выписки эти сделаны с отбором. Она читала отцовские тетради за тридцать четыре года и выбирала то, что пригодится корабельному лекарю.

То есть она думала, что мне понадобится. Ампутации. Ожоги. Столбняк. Раны от снастей. Утопление.

Ни одного случая про роды, про женские болезни, про детей. Всё, что мне не было нужно, она оставила. Это работа многих ночей — и работа разумная.

Записку я прочёл последней.

'Господин Вершинин.

Это выписки из отцовских тетрадей. Он их никому и никогда не отдаст: говорит, что записывал для себя. Я их переписала на русском, и он про это не знает.

Не считайте это кражей. Он умрёт, и тетради сожгут, как жгут всё после стариков, а тут написано то, чего нет в книгах.

Я выбрала для корабля. Ежели я ошиблась и выбрала не то, напишите, и я перепишу ещё.

И вот о чём я вас попрошу.

Пишите мне не только про болезни. Про болезни пишите и отцу: он ждёт. А мне напишите ещё и про себя. Где были, что видели и что вам за это было.

Мне тут не с кем говорить.

М.'

Я сидел с этой запиской долго. Я собирался ответить ей вежливо и по делу. Написать из Рио про болезни, поблагодарить за выписки, справиться о здоровье её отца и на том кончить: я иду на два года, потом ещё на год, а она останется в Портсмуте.

Всё это было разумно — и всё это никуда не годилось. Человек, который переписал для меня восемь листов из чужих тетрадей, заслуживает не одной лишь вежливости.

«Мне тут не с кем говорить».

Я знал, что это значит, и знал не понаслышке. Ведь сам прожил так пятьдесят лет.

Я взял чистый лист и вывел вверху дату. Двадцать второе сентября тысяча восемьсот семнадцатого года. Ла-Манш, вечер. И стал писать.

Написал, что берег скрылся в седьмом часу и что я сдержал слово. Что выписки прочёл и что они дороже всего, что мне давали в этом веке, и объяснил, отчего. А после написал про то, о чём она просила.

Что нынче нас догонял английский бриг, что мы его обошли при неполных парусах и что вся палуба орала так, что боцман не мог их унять. Что мичман Литке при этом схватил меня за рукав и принялся объяснять про обводы, но слова не нашёл и сказал просто: «Хороша».

Что у нас с корабля сбежал человек, что его вычеркнут и что мне это не даёт покоя.

Письмо это уйдёт из Рио через полтора месяца и придёт к ней через три. Ну и пусть.

Постучали в переборку, когда я уже задувал свечу. Я открыл.

В дверях стоял Ермаков. Он стоял, держась одной рукой за косяк, и лицо у него было такое, с каким приходят объявлять, а не советоваться.

— Андрей Ильич.

— Заходи.

— Не, я тут. — Он мотнул головой. — Я на минуту. Я пришёл, как договаривались.

— Ответ пришёл?

— Дошёл. С почтой, третьего дня. Я вам всё расскажу. Всё, что не договорил и о чём солгал.

— Когда?

— Завтра. — Ермаков поглядел на меня. — Нынче не могу, у меня вахта в полночь. А завтра приду и расскажу.

— Хорошо.

Он постоял ещё секунду, кивнул и ушёл. Я закрыл дверь и сел на койку.

Имя его я знаю с июля. Знаю, чьё оно, и знаю, за сколько куплено, и два месяца живу с этим, как живут с чужой распиской в кармане.

А вот кто ответил на письмо в Ямбург, я не знаю.

Он сказал «о чём солгал». Стало быть, в той истории, которую он мне рассказал в августе и которой я поверил, есть место, где он меня обвёл. И место это он назовёт завтра.

И самое главное вот что. Мы вышли. Берег скрылся четыре часа назад, и до Рио сорок с лишним дней океана, и ссадить его теперь некуда.

Что бы он мне ни рассказал, деваться будет некуда обоим.

Завтра я узнаю, за что отвечаю и чем именно рискую.

И тогда посчитаю, стоило оно того или нет.