Чужой берег

Литке взлетел на ют.

— Фёдор Петрович, — окликнул я. — Что там?

— Говорят, он нас достанет за полчаса! — крикнул мичман, не оборачиваясь.

Головнин стоял у гакаборта и глядел назад. Я поглядел на паруса.

В парусах я разбирался плохо. Зато я умел считать, и считать тут было что. Верхние паруса у нас стояли не все.

— Отчего не прибавляют? — спросил я у оказавшегося рядом Ардалиона.

— А зачем?

— Так он нас догоняет.

— Пусть догоняет, — сказал гардемарин.

Бриг догонял. Полчаса он шёл, понемногу сокращая расстояние; вот уже стало видно людей у него на палубе, и я разглядел, что они тоже глядят на нас.

Команда наша собралась к бортам. Никто не кричал и никто не подгонял. Стояли и смотрели, и в этом молчании было столько напряжения, что мне сделалось смешно и хорошо разом.

— Полкабельтова, — сказал кто-то.

Бриг вышел на траверз и стал обходить нас.

Головнин сказал что-то короткое; я разобрал только слово «брамсели». И сразу увидел, что за этим последовало. Наверх пошли люди — пошли быстро, и через две минуты у нас встали верхние паруса, которых до того не было.

Шлюп качнуло, и он пошёл.

Судно под парусами не разгоняется так, как всё, к чему я привык в прошлой жизни. Оно не рвётся вперёд. Оно наваливается.

Палуба под ногами накренилась чуть сильнее, звук за бортом переменился, вода вдоль борта пошла иначе — и я почувствовал это ступнями раньше, чем понял глазами.

Мы стали уходить. Бриг держался четверть часа. Потом стало видно, что он отстаёт всё заметнее; на нём тоже забегали, прибавили парусов — и это не помогло.

Через полчаса он был у нас за кормой в двух кабельтовых. И вот тут наши заорали.

Все разом — и это было такое ликование, какого я на этой палубе ещё ни разу не слышал. Кричали, свистели; кто-то махал шапкой в сторону брига. Евдокимов рявкнул, и все замолчали. А через секунду загалдели опять, потому что унять их было невозможно.

Литке подлетел ко мне, красный и счастливый.

— Андрей Ильич! Вы поняли⁈

— Понял, Фёдор Петрович: мы его обошли.

— И как обошли! Мы его обошли при неполных парусах! У нас марсели не все стояли, когда он подходил!

— Я заметил.

— Он думал, что нас достанет! — Мичман хохотал. — Он же видел нас в порту и решил, что мы корыто! Вы поймите, у неё обводы новые. Её строили на Охте и днище обузили против прежнего. Оттого она на волне и валкая, зато на ходу…

Он замолчал, подбирая слово, и не нашёл.

— Хороша, — сказал он наконец.

Головнин ушёл с юта, не сказав ни слова. Он не прибавлял парусов, покуда бриг не пошёл на обгон: дал англичанину подойти вплотную, дал ему почувствовать, что тот берёт верх, и только после этого поставил верхние паруса.

И ни слова не сказал ни до, ни после. Тщеславия в нём, как оказалось, было куда больше, чем он показывал. Только тщеславие это было корабельное, а не своё, и оттого я его вполне понимал.

Берег скрылся к вечеру.

Я поднялся на палубу в седьмом часу и увидел, что Англия ушла. Где-то там, за кормой, ещё угадывалась полоса, но разобрать её было нельзя; через четверть часа не стало и полосы. Кругом лежала вода.

Я постоял, поглядел и пошёл вниз.

Конверт я вскрывал при свече, заперев дверь, чего обыкновенно не делаю.

Внутри оказалось много листов. Восемь листов, исписанных с обеих сторон её мелким, ровным почерком, лежали сложенными вчетверо. Сверху отдельно лежала короткая записка. Её я отложил и взялся за листы.

И, прочтя первый, сел. Это были выписки из записей её отца.

Не рецепты и не наставления. Маршалл тридцать четыре года резал людей и всё это время записывал случаи — коротко. Что было, что он сделал и что из этого вышло. Из этих записей она выбрала то, что показалось ей нужным, и переписала.

Я стал читать подряд.

«Матрос, 26 лет. Отнято бедро в нижней трети. На седьмой день культя чистая, на девятый жар. Открыли шов, гноя нет. К двенадцатому дню умер. При вскрытии гнойник в глубине бедра, шов ни при чём. Помета: при жаре после ампутации искать не в шве, а глубже».

Я это знаю. В моё время это называют глубоким нагноением: знают, где искать, и умеют находить. А знаю я это потому, что мне про это рассказали и показали.

Он выяснил это сам, тридцать лет назад, на одном мёртвом человеке — и записал одной строкой.

Дальше шло другое.

«Плотник, 40 лет. Кисть раздроблена. Отнято по запястье. На третий день жаловался, что болят пальцы, коих нет. Полагал бредом. Повторялось у семнадцати из моих. Не бред. Помета: предупреждать заранее, иначе человек считает себя сошедшим с ума».

Я замер. Фантомные боли. Об этом в здешних книгах, по которым учат, нет ни строки. Опишут это лет через сорок, после большой войны, и дадут имя.

А тут сидел человек в Портсмуте и считал. Семнадцать случаев. И вывод, до которого не сразу дошли даже в моё время. Не лечить, а заранее предупредить: человека убивает не боль, а мысль о том, что он спятил.

Дальше пошло сплошняком.

«Кровотечение из культи на седьмой-восьмой день, внезапное, обильное. Наблюдал шесть раз, четверо умерли. Приходит внезапно, ничем себя не выдав. Помета: держать жгут при койке до двенадцатого дня».

«Ожог паром. Не вскрывать пузыри первые сутки. Из вскрытых мною нагноились девять из десяти, из невскрытых — трое из десяти».

«Столбняк. От раны до первых знаков от четырёх до двадцати дней. Первый видимый признак — сведённая челюсть. Ежели человек после раны стал жевать не так, глядеть в оба».

Я читал и понимал одну простую вещь. Всё это я знал — и всё-таки эти записи были дороже всего, что мне давали в этом веке.

Я знаю медицину XXI века. Я знаю, отчего бывает столбняк, что такое бацилла и почему культя кровит на восьмой день. Только я не знаю, как это выглядит здесь.

В моей прошлой жизни столбняк я видел два раза за всю практику, потому что от него прививают всех подряд. Ожоги паром лечили в ожоговом центре, и я их только направлял. Ампутацию бедра на живую и без всяких лекарств я не делал никогда, потому что таких условий у нас нет со времён войны. А тут всё это будет — и будет часто.

И вот этот человек, который тридцать четыре года резал в таких условиях, оставил мне счёт. Не теорию, а числа. Четверо из шести. Девять из десяти. Семнадцать случаев. Я знаю, отчего оно бывает. А он знал, как часто.

Я подумал ещё одну вещь. Она эти листы не переписывала за один вечер.