Чужой берег

К борту я подошёл на исходе одиннадцатого часа. На шлюпе царила та особенная суета, какая бывает за час до съёмки с якоря. Всё уже было сделано, а люди всё равно ходили и проверяли.

Считали людей.

Формальность эта не пустая. В чужом порту с корабля бегут — и не от плохой жизни. Впереди два года плавания, а тут — земля и вербовщики. Не досчитались двоих.

Один явился через четверть часа, пьяный, и его увели вниз. Второй объявился к самому подъёму якоря — с разбитым лицом; что там вышло, я узнал уже после. Но третьего не было.

— Кто? — спросил я у Прошки.

— Дык, из молодых. Сазонов, из последней партии.

— Сбежал?

— Дык кто ж его знает.

Я, признаться, ждал, что поднимется шум. Но шума не было.

Головнин выслушал доклад старшего офицера, поглядел на часы и сказал одну фразу, которую я не расслышал. И всё.

— Ждать не станут? — тихо спросил я у Скородумова.

— Не станут, — фельдшер пожал плечами. — Час подождали — и будет. Он теперь беглый, и его из списка вычеркнут.

— И что с ним будет?

— Дык ничего. Тут таких сотни. Наймётся на купца и уйдёт в Вест-Индию.

Он сказал это буднично — не осуждая и не жалея. А я стоял и думал, что у меня из ста тридцати стало сто двадцать девять и что человека этого я знал в лицо и смотрел ему горло в августе.

К одиннадцати у борта собрались все — как собираются перед отходом. Людям надо в последний раз поглядеть на берег, и всякий подходит к борту.

Литке пришёл первым и сразу заговорил.

— Андрей Ильич! Вы доки видели?

— Издали.

— То-то и оно! — Он всплеснул руками. — Да вы понимаете, что там сухой док на первый ранг? Туда линейный корабль заводят целиком, и вода уходит, и он стоит на подпорках как игрушка!

— Видел я, Фёдор Петрович.

— И ничего не сказали?

— А что тут скажешь.

Врангель подошёл и стал рядом, опершись о планширь.

— Мне не понравилось, — сказал он.

— Что именно, ваше благородие?

— Всё. — Барон пожал плечом. — Дорого, тесно, и все торопятся. Я третьего дня хотел купить книгу и не купил, потому что за неё просили как за корову.

— Зато доки, — сказал Литке.

— Доки хорошие, — согласился Врангель. — А жить тут я бы не стал.

Матюшкин слушал их обоих и наконец вставил своё.

— А мне, господа, вот что удивительно.

— Ну?

— Как же их много! Я тут третий день считаю и сбиваюсь. Кораблей, людей, лавок — всего. У нас, в Кронштадте, я всякое судно знаю в лицо, а тут их столько, что и глядеть перестаёшь.

— Это оттого, что они сюда со всего света ходят, — сказал Литке.

— Вот я про то и говорю. — Матюшкин поглядел на воду. — Мне это, признаться, не по душе. Оно как ярмарка. Всего много, а своего нет.

Феопемпт, крутившийся тут же, вдруг сказал с чувством:

— А мне надоело.

Все обернулись.

— Что надоело?

— Переводить. — Мальчишка насупился. — Меня десять дней дёргали. То таможня, то лавочник, то господин подлекарь. Я, между прочим, гардемарин, а не толмач.

Ардалион, стоявший позади, отвесил ему лёгкий подзатыльник.

— Ты, между прочим, единственный, кто знает язык.

— Вот потому и дёргают!

Тут все засмеялись, и Феопемпт тоже, и обида его кончилась.

Я стоял и слушал их и получал от этого удовольствие. Два месяца назад я не стоял бы в этой компании вовсе. Я стоял бы в стороне, у трапа в лазарет, и глядел бы на них через палубу как на господ офицеров.

А нынче они пришли к борту, встали вокруг меня, и Литке начал разговор со мной, а не с Врангелем. Ничего в этом особенного не было. Человек, к которому все привыкли, перестаёт быть посторонним. Только я это заметил.

Снялись в двенадцатом часу. Тут я ждал чего-то похожего на Кронштадт. А вышло совсем иначе.

В Кронштадте нас провожал город. Люди стояли на стенке и на бастионе, махали шапками; служили молебен, гремели пушки — берег провожал нас так, как провожают своих.

А тут никто не глядел. Гавань жила своей жизнью. Грузили, выгружали, кричали, ругались. Мимо нас прошёл лихтер, и на нём даже головы не подняли. Английский линейный корабль стоял в двух кабельтовых, и на нём шли работы.

Мы снялись и пошли, и никто в целом Портсмуте этого не заметил.

Это было правильно. Кронштадт нас провожал, потому что мы были свои и уходили надолго.

А Портсмут нас не провожал, потому что для Портсмута мы были одним судном из трёхсот, а суда отсюда уходят всякий день. В таком равнодушии нет обиды. Есть только напоминание о размере. Мир велик, судов много — и мы в нём не важнее прочих.

Я поглядел на палубу. На борту осталось сто двадцать девять человек. Три месяца назад их было сто тридцать, а на бумаге и сейчас сто тридцать, покуда не вычеркнут Сазонова. Ноль, записанный у меня во второй тетради, всё ещё держался. Только теперь я знал, что держится он не только на болезнях.

Ла-Манш встретил нас зрелищем, какого я ещё не видел. Пролив между Англией и Францией в самом узком месте имеет ширину вёрст тридцать, и через него идёт всё, что плавает в водах Северной Европы. И всё это движется одновременно в обе стороны.

Я насчитал за час больше сорока парусов. Купцы шли караванами и поодиночке. Прошли два английских военных брига, и один из них поднял сигнал, а нам ответили. Мелькали рыбачьи лодки, и лезли они поперёк дороги с таким нахальством, что я дивился, как их не топят по десятку в день. Лоцманские катера бегали от берега к берегу, высматривая работу.

— Тут, Андрей Ильич, глаз да глаз, — сказал мне Литке, когда я поднялся наверх. — Ночью тут страшнее, чем у Горна.

— Отчего?

— Оттого, что у Горна ты один, а тут их сорок — и всякий думает, что уступит другой.

А часа в три пополудни нас стал догонять бриг. Английский, купеческий, острый и щеголеватый, из тех, что бегают в Вест-Индию и обратно и гордятся своим ходом. Он нагонял нас справа, с кормы, и шёл ходко.

Первым его заметил вахтенный, а через минуту знали все.

— Догоняет, — сказал кто-то на баке.

Гонок в море никто не объявляет. Просто два судна оказываются на одном курсе, и всякий видит, кто идёт быстрее, и всякому это небезразлично. А у нас был случай особый.

«Камчатку» построили на Охтенской верфи за одну зиму, наспех, и мы все это знали: течь в правом борту искали три недели. Обводы у неё непривычные; англичане, стоявшие в Портсмуте, ходили разглядывать шлюп и, думаю, посмеивались.

И вот один из них решил поглядеть, чего она стоит на ходу.