Чужой берег

Глава 14

Прошку я осматривал по всей форме. Позвал его в лазарет с утра, велел раздеться до пояса и работал полчаса так, будто передо мной чужой человек, которого я вижу впервые.

Я мог пойти к Новицкому и попросить. Мог пойти к капитану. Мог поговорить с боцманом и завести разговор о том, что служителя надо бы вернуть. И каждый из этих путей был плох, потому что означал просьбу.

А просьбу можно отклонить. Заключение отклонить нельзя.

Так что я взял лист и стал записывать. Вес. Точных весов у меня нет, зато есть мерка. В июле я измерил Прошке обхват груди под мышками бечёвкой и записал результат, потому что снимал с него мерку для наплечной перевязи. Нынче бечёвка легла на палец свободнее. А порты он подвязал верёвкой, чего раньше не делал.

Пульс в покое — сидя, после пяти минут отдыха. Восемьдесят четыре. В июле было шестьдесят восемь. Записал.

Кожа сухая. Я взял складку на предплечье, и она расправилась медленнее, чем должна.

Дёсны. Тут я поглядел особо: человек, который месяц ест как придётся, первым делом получает то, чего я боюсь больше всего в этом плавании. Дёсны я нашёл рыхловатыми. Не цинга, до неё далеко. А начало того самого пути, по которому она приходит.

— Прохор. Отвечай точно, я записываю.

— Слушаю, вашбродь.

— Сколько спишь?

— Дык часов пять.

— Не пять. Ты мне позавчера сказал, что ложишься за полночь, а встаёшь с рассветом. Нынче рассвет в шестом часу.

Прошка засопел.

— Ну, четыре.

— Так и запишем, — сказал я. — Сколько раз в день ешь?

— Дык когда как.

— Вчера сколько раз?

Он подумал.

— Утром — сухарь. И ввечеру, как отпустили.

— Обедал?

— Не поспел. Меня Пётр Севастьянович на берег послал с запиской.

Записал я и это, слово в слово.

— Голова кружится?

— Бывает.

— Когда?

— Дык как встану быстро.

Я велел ему лечь, полежать минуту и подняться разом, а сам считал пульс до и после. Разница составила двадцать четыре удара: он побледнел и схватился за койку.

— Вот тебе и «бывает», — сказал я.

Заключение я писал долго и начисто, потому что бумага эта должна была выдержать чужой глаз. Я не написал ни единого слова неправды.

Ни про Лобанова, ни про то, что человека держат впроголодь, ни про то, что я об этом думаю. Я записал только то, что нашёл руками и услышал ушами, и то, что сказал мне сам больной.

Вес убыл. Пульс частый. Сон четыре часа. Питание нерегулярное, обед пропускает не менее трёх раз в неделю. Кожа сухая, дёсны рыхлые. При перемене положения головокружение и учащение пульса на двадцать четыре удара.

А в конце стояло вот что.

«Заключение. Служитель Прохор Дементьев по состоянию здоровья к работам, требующим длительного напряжения и нерегулярного питания, временно не годен. Требует облегчённой службы, регулярного питания в положенные часы и полного ночного отдыха продолжительностью не менее семи часов в сутки. Срок — не менее месяца, с последующим освидетельствованием».

Я перечитал и остался доволен. Тут не было ни одной зацепки.

К Новицкому я пошёл после обхода. Он взял лист и прочёл его до конца — медленно, как читает человек, привыкший искать в бумаге дыры. Потом положил на стол.

— Мерка июльская у вас есть?

— Записана, ваше благородие. Вот в этой тетради, под соответствующим числом.

— Покажите.

Я показал. Новицкий поглядел, покивал и вернулся к листу.

— Пульс при перемене положения вы мерили при свидетелях?

— При Владимире Гавриловиче.

— Хорошо.

Он взял перо и остановился.

— Вершинин.

— Слушаю.

— Вы понимаете, что вы делаете?

— Понимаю.

— Вы у шкиперской части забираете человека медицинской бумагой.

— Так точно.

— И всё, что тут написано, правда?

— Всё до последнего слова, ваше благородие. Я вам могу его хоть сейчас позвать, и вы сами его пощупаете.

— Не надо, я его вчера видел, — штаб-лекарь почесал бровь. — Он серый, как парусина. Меня другое занимает.

— Что именно?

— То, что вы могли эту бумагу написать неделю назад. Он и тогда уже был не бодр, и вы это видели, потому что вы всё видите. А написали нынче. Отчего?

Надо было отвечать честно, потому что врать этому человеку я перестал в первый же день.

— Оттого, что сначала я решил иначе, — сказал я. — Я рассудил, что при шкиперской части он мне полезнее, и что отбивать его глупо.

— А теперь?

— А теперь я его увидел при фонаре и посчитал пульс.

Новицкий поглядел на меня.

— Стало быть, ошиблись.

— Ошибся, — сказал я.

Он взял перо и подписал.

— За это и подписываю, — сказал штаб-лекарь. — Человек, который признаёт, что ошибся, ошибается реже прочих.

Лобанов пришёл через час. Пришёл он не сразу, и я понимал отчего. Бумага сперва легла на стол шкиперу; шкипер её прочёл, вызвал помощника — и только после этого тот явился ко мне.

Он вошёл в лазарет и стал в дверях, и лицо у него было приветливое, как всегда.

А вот руки были другие. Лист он держал двумя руками, и держал слишком крепко.

— Андрей Ильич.

— Пётр Севастьянович.

— Я к вам с бумагой.

— Вижу.

— Я её прочёл, — сказал Лобанов. — Дважды.

— И что скажете?

— Скажу, что написано хорошо. Тут всё по форме, — сказал он. — Наблюдения, числа, свидетель. Мерка июльская, чтоб убыль показать. Проба с переменою положения, которую я, признаться, отродясь не видал. И придраться не к чему.

Он прошёл к сундуку и сел, не спросясь, — такого он раньше себе не позволял. Он положил лист на колено.

— Я старался.

— Вижу, что старались. Одного не пойму, — сказал он. — Отчего вы не пришли ко мне?

— А что бы это дало?

— Я бы его отдал.

Вот тут я поглядел на него внимательно.

— Отдали бы?

— Отдал бы, — спокойно сказал Лобанов. — Ежели бы вы пришли и попросили.

— Пётр Севастьянович, вы меня простите, а я вам не поверю.

— И правильно сделаете. — Он усмехнулся. — Отдал бы, да не сразу. Поторговался бы. Поглядел бы, что вы за это дадите. А так вы мне ничего не дали.

Он поднял лист. Я понял, что он проиграл, и понял по одной вещи.

Он объяснял. Всё это время этот человек говорил ласково, по три слова, и всякий раз уходил первым, оставляя меня додумывать. Своих ходов он не растолковывал и не жаловался ни разу. А нынче сидел на моём сундуке и объяснял мне, как надо было сделать.

Так делают, когда нечего сделать.