Чужой берег

— Пётр Севастьянович, — сказал я. — Я вам скажу прямо, чтобы между нами не осталось недомолвок.

— Скажите.

— Я эту бумагу написал не против вас.

Он поднял бровь.

— Вот как.

— Именно так. — Я поглядел ему в глаза. — Ежели бы служитель был здоров, я бы её не написал, хоть бы вы его на год забрали. А он не здоров. И не оттого, что вы злодей. Он у вас вторую неделю. За это время он потерял в груди один палец по мерке, стал спать по четыре часа и трижды в неделю оставался без обеда.

— А отчего?

— Оттого, что у вас работа, а он в чужой части и никому нет дела, ел он или нет. — Я развёл руками. — Так везде. И у меня было бы так же, ежели бы ко мне прислали чужого человека и я про него забыл. И вот что я вам скажу напоследок. Ежели он через месяц поправится, то я вам его верну.

— Что?

— Верну, — повторил я. — Ежели он будет годен и ежели вам будет нужен. Приходите — я освидетельствую его и напишу, что он годен.

Тут он в первый раз за всё наше знакомство растерялся по-настоящему. Я это увидел ясно, потому что смотрел за ним, как смотрю за больным.

Он ждал торжества. Он пришёл к человеку, который его обыграл, и приготовился к тому, что тот станет либо злорадствовать, либо оправдываться; на оба случая у него, я думаю, был заготовлен ответ. А я предложил вернуть.

— Вы это всерьёз? — спросил он наконец.

— Всерьёз.

— Отчего?

— Оттого, что мне нужен здоровый Прошка, а не выигранный, — сказал я. — Мне с ним два года идти.

Лобанов поднялся. Постоял, разглядывая лист, и вдруг положил его на сундук.

— Возьмите. Мне он ни к чему, у шкипера свой.

— Благодарю.

Он пошёл к трапу и на полдороге остановился.

— Андрей Ильич.

— Да?

— Вы куда как ловчее, чем кажетесь.

— Я не ловчу, Пётр Севастьянович.

— В том и беда.

И ушёл.

Прошка явился в третьем часу со своим сундучком. Явился он молча, поставил сундучок в тот угол, где тот простоял все эти месяцы, и стал разбирать вещи. Я на него не глядел, потому что понимал: ему сейчас надо постоять ко мне спиной.

Потом он повернулся.

— Андрей Ильич.

— Что?

— Мне боцман бумагу читал. — Он мялся. — Ту, что вы написали.

— И что?

— Дык там всё про меня. Что сплю мало и ем плохо.

— Так и есть.

Он потоптался.

— А вы это когда заметили?

— Позавчера у фонаря.

Прошка помолчал.

— Вашбродь, — сказал он наконец. — А я думал, вы забыли.

Вот это было хуже всякого упрёка.

— Не забыл, — сказал я. — А проглядел. Неделю назад проглядел, и это моя вина, потому что я тебя туда сам отправил.

— Дык я сам вызвался!

— Ты вызвался, а решал я.

Он поглядел на меня и вдруг замотал головой.

— Нет, — сказал он твёрдо. — Вы не так говорите. Я туда пошёл, потому что я вам сказал, что пойду и погляжу. И я поглядел.

— И что углядел?

— Много чего, — сказал служитель. — Только это после. Нынче я вам вот что скажу. Спасибо.

— За что?

— За бумагу. — Прошка сглотнул. — За меня, вашбродь, отродясь никто бумаг не писал. За меня и слова-то никто не говорил, окромя матери. А тут написали, и по всей форме, и штаб-лекарь подписал.

Он замолчал и стал очень сосредоточенно раскладывать корпию. Я тоже помолчал, потому что говорить тут было нечего.

— И вот что, — сказал я через минуту. — Ты у меня месяц на облегчённой службе, и это не для отвода глаз, а всерьёз. Спишь семь часов. Ешь по часам, и ежели тебя куда пошлют в обед, ты говоришь, что тебе лекарем предписано.

— Дык неудобно.

— Удобно. Это в бумаге написано, и бумагу подписал штаб-лекарь.

Прошка кивнул и вдруг просиял.

— Стало быть, я теперь по бумаге?

— По бумаге, Прохор. Как все люди.

А наутро на рейде появились англичане. Шлюпка подошла в девятом часу. В ней сидели четверо, трое из них — в мундирах.

Портсмут есть главная база Королевского флота, и порядок тут, как я знал, строже, чем где бы то ни было в Европе. Всякое судно, входящее в гавань или выходящее из неё, подлежит досмотру, и досматривают тут не для виду.

Ищут они две вещи: во-первых, товар, с которого не уплачена пошлина; во-вторых, то, что запрещено вывозить, потому что Англия ревниво бережёт свои мастерства и не пускает за море ни станков, ни чертежей, ни мастеров. И на всякое судно они всходят с этим одинаково: и на купеческое, и на военное.

Головнин вышел к ним на шканцы. Вышел он в мундире, при шпаге и не спеша, а я стоял у трапа, ведущего в лазарет, и наблюдал с самого начала.

Старший из англичан представился и объяснил дело.

Головнин ответил ему сам и по-английски.

Я не понимал ни слова, но понял другое. Англичанин подобрался. Он шёл на чужой корабль, рассчитывая объясняться через толмача, а встретил человека, который говорил на его языке лучше, чем половина его сослуживцев.

Мне после сказали, что капитан служил волонтёром в английском флоте. Я этого не знал.

Феопемпт оказался рядом прежде, чем я успел оглянуться.

После той таверны он ходил за мной, как ходят за человеком, перед которым виноваты. Я ему ни разу про то не сказал, и он мне тоже. Он взялся переводить мне шёпотом. Дело было такое: они намеревались осмотреть трюм, сундуки офицеров и личные вещи команды. И особо — судовую аптеку, потому что через аптеки, по их словам, чаще всего и провозят то, чего провозить не следует.

Головнин выслушал до конца и ответил:

— Досмотру не препятствую, порядок мне понятен. «Камчатка» есть военное судно Императорского российского флота, идущее с высочайшим поручением, а не купеческое судно. Трюм я вам покажу сам, покажу весь; шкипер вас проводит и откроет всё, что укажете. А сундуков офицеров и вещей команды вы осматривать не будете.

Феопемпт всё это перевёл мне, а англичанин уже быстро что-то отвечал.

— Он говорит, что таков порядок, — шепнул мне мальчишка. — Что он обязан и что для него все суда равны.

— Я это понимаю и службу вашу уважаю. Только личные вещи офицеров и матросов военного корабля есть вещи людей, состоящих на службе своего государя. Обыскивать их в чужом порту нельзя не оттого, что мы что-то прячем, а оттого, что этого не делают. Ежели настаиваете, силой я не воспрепятствую. Допущу и в тот же день отпишу нашему послу в Лондон, а копию отправлю в Петербург.

Вот тут англичанин замолчал.