Страница 75 из 82
Небо было чисто. Все звери были всего лишь зверьми; по веткам скакала белка, в глубине заметённого снегом выворотня дремала лиса. Я с сожалением отметила, что лиса немолода и нездорова. Вернее всего, это была её последняя зима — и скоро лиса растворится в сиянии и станет частью неслышимых теней, как однажды случится с каждым из нас.
Моего умения всё ещё было достаточно для того, чтобы обнять своей силой кладбище и убедиться, что мёртвые спят, и неучтённый Рябов — если он здесь действительно был, — спит вместе с ними. И во всём посёлке я не ощущала гостей и не видела следов одержимости. Тихое, благостное Дивноводное.
Что же меня разбудило?
Время было уже бессонное, и я села, сунула ноги в тапки. По новообретённой привычке первым делом спустилась в погреб — и с некоторым разочарованием поняла, что сегодня волшебная рыба снова не пожелала меня посетить.
Конечно, когда я говорю о разочаровании, я движима исключительно исследовательским интересом.
Я опустилась ниже, в те слои, где реальность была похожа на себя больше, чем на пятна света, чистые абстракции и бесплотные идеи, — и полюбовалась тем, как на улице Солёной просыпается жизнь.
Вода у моих ног не плескалась.
В доме тоже было тихо, только чуть слышно свистело в кухонном окне — на днях я облазила его всё, но так и не нашла щель. Я сделала пару привычных упражнений, поднялась обратно в комнату — и почувствовала, как Дима принялся чистить снег в своём дворе.
Влезла в штаны, накинула платок и пальто, опёрлась на забор между участками.
— Доброе утро, — я помахала ему рукой.
— Доброе.
— Как твои праздники?
— Хорошо. Твои?
— Неплохо.
Он так и махал лопатой. Взмах — бросок — взмах — бросок. Мерные движения рук.
Я помялась. Поправила косу.
— Ты не заходил вчера, — сказала я наконец.
Дима вздохнул и всё-таки остановился, установил лопату вертикально, сложил ладони на черенке, вздохнул.
— Наташ. А надо?
Я смотрела на него из-под бровей. Без привычных лучистых морщинок у глаз Дима сразу казался старше, а ещё — совершенно чужим. Как будто это был другой, посторонний Дима, не тот, с которым я была знакома.
— Не надо, — согласилась я. — Здесь нет никаких… долженствований.
Он закатил глаза и почесал в затылке.
— Наташ, я тебя не понимаю. Мы договорились вроде, что я за тобой ухаживаю, было такое? Но праздники… тьфу. Тебе что, дрова колоть некому?
Мне действительно некому было колоть дрова, но я предполагала, что как-нибудь с этим справлюсь.
— Ты обиделся, что я праздники с тобой не отмечала?..
Он огляделся и всё-так подошёл ближе к забору. И правда: нехорошо как-то в полный голос о таком разговаривать, даром что подслушивать могли разве что белки.
Дима протянул руку и заправил косу мне под платок.
— Думал с мамой тебя познакомить, — чуть смущённо сказал он.
— Зачем?
— Вот об этом я и говорю.
Какое-то время я смотрела на него молча.
Должно быть, я могла показаться кому-то странной. Я служительница высоких ступеней; как всякий человек, посвятивший себя Учению, я многое знаю о душевных движениях и терзаниях, о человеческих чувствах и надеждах, о силе страстей и истоках греха. Вместе с тем — я избрала стезю очищения почти десять лет назад, и, как инквизитор, не работала с прихожанами. У меня не было привычки рассуждать о простых чувствах.
— Дим… я ведь инквизитор.
— Я знаю. И что?
— Понимаешь, это… не человеческая работа. Она накладывает отпечаток. Мы можем приятно общаться, но вряд ли твоя мама… словом, это излишне.
— Она расстроилась.
— Разве?
— Представь себе.
«Ему всего-то… сколько? Двадцать шесть? — с жалостью подумала я. — Мальчишеский максимализм!»
— Я не имела в виду принести ей расстройство.
Дима снова закатил глаза. Черенок лопаты стукнулся о забор, и на долгое мгновение мне показалось, что он сейчас просто развернётся — и уйдёт прочь от холодной слишком взрослой дуры, которая понимает, что всё это совершенно никуда не ведёт.
Было бы хорошо, если бы он так и поступил.
Вместо этого Дима взял меня руками за плечи и с силой притянул к себе так, что мы столкнулись губами прямо над забором. И целовал он меня так, как не целуют мальчишки: глубоко, уверенно, до мягких коленей и головокружения, и руки сползли на талию и сжали как-то особенно хорошо. Поцелуй стал мягче, я открыла глаза и с трудом сфокусировала взгляд на его лице.
Тёплый взгляд. Знакомая усмешка в бороду…
Сердце громыхало в ушах. Тело плыло. В голове кипел туман.
— Зайду к тебе?
— Погоди… погоди…
— Наташ…
Воздух с трудом пропихивался в лёгкие.
— Наташа, ты…
— Подожди! Ты слышишь?
— Слышу? Что?
Я оборвала его жестом. Гул в ушах усиливался; двор плыл перед глазами, сердце колотилось, как бешеное.
Я выглянула в эфир — и оглохла от рёва.