Страница 74 из 82
Прошлась веником по печке, смахнула пыль со штор, почистила половик снегом, намыла полы. Разогрела воск. Есть много разных свечей, и все они равно угодны Богу; в церквях предпочитали формованные, в моде нынче были наливные, но я делала по-старому, так, как меня когда-то научила бабушка: наливала воск тонким слоем на лист пергаментной бумаги и клала на краешек фитиль. Воск застывал, становился белее и твёрже. Тогда — но до того, как он застынет совсем и станет хрустким, — его нужно свернуть рулоном вокруг фитиля.
Если свернуть достаточно туго, выйдет почти обыкновенная свеча. Я любила делать посвободнее, воздушнее. Тогда сверху свеча была похожа на цветок.
Воск можно присыпать лепестками или семенами, блёстками или листовым золотом. Я вкладывала хвоинки по одной, собирая бессмысленный нежный узор. Воск забирал в себя тепло моих рук, воск запоминал следы моих пальцев, а я сворачивала его снова и снова, собирая в толстую чуть кривую свечу.
Украшений у меня не было, обрядной треноги — тоже. Я использовала самый обычный табурет, которым обычно подпирала дверь в душ.
Выбрала самый большой из противней, поставила в центре свечу, закрепила рядом вертушку. Горячий воздух вращал лопасти, тени танцевали на потолке. Всё, из чего создан осязаемый мир, отражается в тонких слоях… всё, что написано в Плане, воплощено осколками бытия…
Назавтра будет большая служба, и на ней станут петь и говорить о стремлении к Порядку, а на белой пустой стене развернутся сцены из Уроков, собранные из шарнирных фигурок. Я была на многих таких церемониях и знала все положенные песни, я провела немало часов, оттачивая своё умение управляться с фонарями.
А сегодня был другой праздник, домашний, личный. Сегодня были пряники, мясо в маринаде и тени на потолке. У соседей — я видела светлые пятна в эфире, — собралась вся родня, к Зое Игнатьевне дочь привезла внуков, а вот дом Димы опустел.
В нашем семейном ресторанчике зимние праздники всегда были жаркой порой. Тяжёлой, но и весёлой, яркой. Кто-то из гостей из года в год возвращался за бабушкиной рулькой в ягодах; кто-то за месяц записывался в очередь на кексы, хрустящие сверху и жидкие внутри. Несколько дней кухня пыхтела до глубокой ночи, а мы все носились хороводом между высокими штабелями коробок и наматывали километры по кварталу; лет в тринадцать я собрала все свои трамвайные билетики за день, и их оказалось сорок четыре штуки — вот сколько хозяек доверили нам свой праздничный стол. Годом позже мне повезло потянуть ногу и сидеть на выдаче, сверяя заказы с длинным списком в маминой тетради и то и дело уточняя на кухне, можем ли мы отдать ещё и печатный пирог со сливочным кремом и почти всегда предлагая вместо него свёрток с безе, угрожающие запасы которого не помещались в отведённый им шкаф. А ещё через год я уже была в учении, помогала на службе и чувствовала себя самой счастливой девочкой на земле.
Все последующие зимние праздники я провела в Ордене. Были большие собрания в ложе, были приватные кабинеты, а года три назад Костя организовал для нас двоих ужин на верхушке южной башни — тогда я решила, дурочка, что он сделает мне предложение и испортила себе ожиданием весь вечер. В прошлом году я была приглашена во внутренний круг и делила знакомую рульку в ягодах, заказанную из семейного ресторана, с нашим магистром и посвящёнными старших ступеней…
Это был аванс, конечно. На меня многие возлагали надежды. Никто не ждал, что я перегорю в своей тёмной комнате; казалось совершенно ясным, что этой зимой я буду с полным правом носить усыпанный серебром белый плащ.
И вот — год прошёл. Зима наступила. И белый плащ не сбылся, даже если казался заранее написанным в Плане. Не случилась и наша с Костей семья; не вышло из меня и мастерицы над складскими запасами на смену маме. Много чего задуманного не произошло. А были — Дивноводное, пляска теней на потолке и тишина.
Пряники зато удались.
Потом я нарезала алюминиевую ленту на полоски и заполняла их узорами и знаками. Порезала палец, долго сидела, посасывая ранку; собрала кровь ваткой. Пригладила края фигурки, выдавливала в металле одну черту за другой. Тонкие линии, ясные символы. Потяжелевшая вертушка над свечой кружилась всё медленнее, тени скользили по стенам. Одна отражала в эфир желание ясности, другая — тягу к теплу, и свет заглядывал в пробитые шилом точки.
Можно многого ждать от своей жизни и о многом мечтать. Один лишь Бог знает, что из этого сбудется. Некоторые старания бесполезны, некоторые усилия тщетны, и План иногда отводит тебе совсем не тот смысл, который ты для себя видел. И тогда всё, что мы можем, — это привести свою душу в согласие с Порядком и стремиться каждым своим действием воплощать в реальность Божественный Замысел.
Мой путь привёл меня сюда, в Дивноводное. Может быть, я нужна для того, чтобы понять, что рычит в здешнем лесу. Может быть, я приведу в Орден новую служительницу, которая сделает что-то великое. А может быть, дело вовсе не в Дивноводном; учебный год закончится; я получу новое назначение, и будет другой посёлок, другая школа, другие дети, множество душ, которым может быть важно увидеть мой свет.
Все эти судьбы равно важны, не так ли? В этом ведь тоже есть смысл?
Я совру, если скажу, что не сделала подвески с пожеланием силы. Но в тот день моей твёрдости хватило на то, чтобы не повесить её на свечу.
???
С тенями Вера Павловна управлялась не слишком хорошо, так что на службе мне пришлось попрыгать со стареньким набором шарнирных фигурок; надо сказать, что в двадцать лет это давалось мне проще, а теперь ползание за ширмой по холоду неприятно отдавалось в коленях. Это чего — старость уже, или здесь действительно безобразно неровные доски?
Дима пришёл на службу с матерью. Я видела её раньше: вполне бодрая, сильно хромающая женщина, красящая волосы хной. Их родство больше всего было заметно по свитерам крупной домашней вязки.
Я неловко махнула ему рукой из-за ширмы, но Дима, видимо, не заметил.
И вечером он ко мне не зашёл, хотя был дома, я чувствовала его в эфире. Жаль; пряники не очень хранятся…
Мне зачем-то хотелось угостить его пряниками.
Следующим утром я проснулась от странного ощущения беспокойства. Долго лежала в полумраке, вслушиваясь в себя и эфир и пытаясь найти ему причину. Моё сознание тянулось к древним кедрам и бойким ключам Дивноводного; я касалась вниманием то искры скачущей белки, то завихрения, которым было поваленное метелью дерево.