Дивные воды

Глава 20. Чего ты хочешь

— Вот как так, Дима? Почему так? Я знаю людей, которые убили бы за такой дар! Это, конечно, противно Учению и несмываемый грех… но для многих людей была бы недостижимая мечта! Вот взять даже Веру Павловну. Думаешь, она отказалась бы от силы? А этой Соне — ничего не надо!..

— Ух-хумс, — неразборчиво выдохнул Дима мне в волосы.

Мы снова сидели на моей кухне, и кухонька была такая маленькая, что вдвоём мы плохо на ней помещались. Я предпочитала считать, что именно поэтому я сидела у мужчины на коленях, кипятясь в чай, а Дима вдумчиво целовал мою шею.

— Как можно отказаться от дара? Как? Бог не отмечает нас просто так, есть выбор — но есть и предназначение. Это святотатство — отказаться от столь явного знака… и зачем? Ну вот зачем? Что такого важного она собирается делать со своей жизнью?!

— Мх-хм…

— Её зовёт эфир, Дима. Понимаешь? И так отчётливо! Это такая редкость, это почти никогда не встречается. Бывают люди, что даже не умеют ничего толком, а что ни слово — то благословение! Чистые души, ясный взгляд. Эфир через них разговаривает. Она столько всего сможет, если посвятит этому себя. А она — не хочет!

— Хм-м-мх…

— Да ну тебя.

Я обиженно потянулась за печеньем и принялась им хрустеть.

— Эй, — Дима звонко чмокнул меня в щёку. — Я слушаю. Я просто, знаешь, фельдшер. Я не очень понимаю в ваших Орденских штучках.

— Да какие тут штучки…

— М-м-мх, — он снова зарылся носом мне в волосы. — На самом деле, я правда не понимаю. Ну, светится у неё там что-то… это такое уж чудо?

Я сползла по коленям пониже, чтобы вывернуть шею и заглянуть в его лицо. Он шутит сейчас, да? Или чего — действительно не понимает?

— Дим, — очень осторожно, как глубоко нездоровому человеку, сказала я. — Она просто рисовала картинку. Картинку, Дим. А она засветилась.

Он обхватил меня обеими руками и притянул к себе обратно. Я ткнулась носом в карман рубашки и с удивлением обнаружила в нём спички.

— Ты разве не смогла бы сделать, чтобы оно светилось?

— Смогла бы.

— Но ты говоришь, что ты сейчас не так уж и сильна. А она — сразу Божья избранница?

— М-м-м… Дим, это разные вещи. Видишь ли, сила… хм… вот с чего нужно начать: то, что мы можем и не можем сделать, не определяется одной только силой. Способность управлять силами есть в любом человеке, в ком-то больше, в ком-то меньше, но всегда есть. Но сама по себе это довольно мало значит. Ей нужно уметь пользоваться, её нужно превратить в инструмент. Это как с игрой на саксофоне. Технически кто угодно может выдохнуть в трубу, у кого-то в лёгких больше воздуха, у кого-то меньше, но какой-то звук выдует кто угодно. Но не любой может сделать из этого музыку. И не любую музыку. Понимаешь?

Конечно же, всё это Диме должны были рассказывать в школе — на тех самых уроках Тайного знания, которые теперь вела я. Но какой человек годами помнит абстракции, которые занудный ворчливый учитель вкладывал в пустую молодую голову? Меня же учили логарифмам, и что я о них теперь знаю?

На самом деле, это не совсем правильно — говорить о силе как таковой. Это атавизм, наследие, оставшееся нам от старой магики, когда самые умелые из служителей полагали себя могущественными. Теперь мы точно знаем, что мир устроен иначе — но слова упрямее знания.

Саксофонист делает музыку из воздуха. Но это не его воздух; человек не обладает им, воздух — не часть его тела. Саксофонист берёт воздух из мира, а потом своим умением, своим тонким пониманием себя и своих действий направляет его так, чтобы получить нужный звук. Так и мы, служители, изменяем эфир.

Если поставить в рядок начинающих музыкантов, впервые пришедших на урок, окажется, что кто-то из них от природы отмечен слухом, а кто-то умеет растянуть ровный выдох на полторы минуты. И редко, исчезающе редко, бывает так, что у человека легко получается музыка — будто бы сама, на чистом чувствовании.

У Сони получились не совсем те ноты, что были написаны, — едва ли она хотела сделать так, чтобы её пластинка светилась. И всё-таки это было явное, совершенно определённое благословляющее воздействие, получившееся у неё само собой.

— Я считалась одарённой, — негромко сказала я, расслабляясь в мужских руках и позволяя им разгуливать по рубашке. — В пятнадцать я благословляла пряники, сто тридцать штук, и все они вышли одинаково отмеченными силой. Это требует большого контроля, это сложно. Сонина сила другая, более дикая, и девочка пока совершенно ей не владеет. Вряд ли сможет натворить плохого, но… как можно совсем от этого отказаться? Как?

— Может, она этого не хочет?

— Не хочет?! Слышать эфир — не хочет? Менять через него реальность — не хочет? А хочет — угробить свой дар и остаться обычным человеком? Так?!

— Люди хотят разных вещей, — дипломатично сказал Дима.

И я опомнилась.

Люди хотят разных вещей. Да. Для этого нам дан выбор и чувствование: чтобы стремиться к исполнению Плана из собственной свободы, но не из обязательства, потому что нет чистоты в безразличном следовании Порядку, если смысл его и его суть не освоены душой.

Мне следует уделить больше внимания собственным занятиям, прежде чем нести людям то, что я поспешила назвать светом.

Дима тем временем добрался до чувствительного участка между лопатками, прикосновения к которому даже через рубашку снижали мои духовные порывы. А потом он и вовсе мурлыкнул мне в ухо:

— Какие у тебя планы на праздники?

Я пожала плечами, успокаиваясь.

— Пряников испеку, наверное.

— У меня мама коврижку медовую обещает, а я баранины у фермера купил. Филе корейки.

— О, — рассеянно протянула я. — Баранина… здорово.

— Пойдёшь со мной?

Я моргнула. Домашний праздник — семейное дело, для очень близкого круга. На такие вещи соседское гостеприимство уж точно не должно распространяться; любой приличный человек должен отказаться. Странно, что он вообще стал спрашивать.

— Нет-нет. Спасибо. Не стоит.

???

Канун Дня Слышащих я впервые отмечала в одиночестве.