Дивные воды

Я видела, как ребята оборачиваются и поглядывают на Соню. Я знала эти взгляды; в них есть любопытство, опаска, иногда зависть; кто-то наверняка сотворил защитный знак. Неизбежные спутники всякого человека, умеющего нечто, неподвластное всем другим.

— А куда вешать будем?

— Куда решите, — я пожала плечами. — Если у вас дома ставят свечу подходящего размера, можно дома. Если нет, приходите в церковь, у Веры Павловны наверняка найдётся место.

— Это не в школу?

— А школе зачем ваши личные пожелания?

Эта новость вызвала воодушевление: я как-то не подумала даже, что здесь может быть принято оставлять поделки в классе — мне в этом виделось что-то глубоко неправильное. Зато теперь и Настя постаралась немного больше, и вторую половину её работы можно было с натяжкой назвать пристойной.

Предсказуемо, конец занятия превратился в беспорядок: кто-то уже закончил и стряхивал стружку в мусорное ведро, кто-то торопился поправить черты раньше, чем я увижу ошибки, кто-то совал мне пластинки для благословения. Володя выпросил второй шаблон, Нюра расспрашивала про то, как правильно сориентировать подвеску по сторонам света («Она вращается, Нюра! Какие стороны?!»), Лена, зардевшись, спрашивала, нельзя ли отрезать ещё кусочек ленты, для брата, который проболел этот урок. В суете я, конечно же, не уследила за Соней.

Петя, ворча что-то про антиномии и очевидно путая их с антимониями, переворачивал стулья и проверял, не осталось ли где-нибудь забытого мусора. Я пересчитала шаблоны и собрала инструменты — нужно будет вернуть Андрею Борисовичу, который ведёт труды у мальчиков. Побарабанила пальцами по краю стола. Глянула на дверь.

Выбор учения — личное дело. В любой стезе талант значит куда меньше старания: как бы щедро ни одарила тебя природа, благоволение без вложенных времени и сил обратятся пустотой. Никто из нас не может прожить чужую жизнь; я имею право дать совет, выслушать сомнения и развеять их, предложить, направить… и должна достойно принять чужое решение, даже если нахожу его неверным.

Я дважды говорила этой девочке, что готова взять её в ученицы. Но не могу же я заставить, верно? Это запрещает Постулат и равно здравый смысл; что за толк учить человека, который не хочет учиться?

— Натлексевна!..

Петя выглядел смущённым.

— Тут это… Соня… оставила.

Он как раз дошёл до последних парт — между ним и мной торчали рога поднятых стульев. Теперь парень топтался в проходе и то тянул руку, то опускал её, явно не решаясь дотронуться.

— Это совершенно не опасно, — вздохнула я.

Но, видя его сомнения, всё-таки подошла сама.

Пластинку со знаками Соня оставила в полке стола — сунула глубоко, так, что Петя и не заметил бы, если бы не свечение. Странные блики пузырились на дереве, плескались, как свет луны на воде.

В этой девочке было много силы — дикой, необузданной силы, с которой она сама не знала, что делать. Сколько уже держится это сияние, двадцать минут, тридцать?

Я не была уверена, что сама смогла бы сделать что-то подобное без большого старания. Вера Павловна, я полагаю, не могла даже во время своего восхождения, иначе не остановилась бы на четвёртой ступени. А эта девочка — школьница, не проходившая ни одного посвящения… кроме шаманских, может быть, но об этом мне ничего не было известно.

Я подцепила фигурку пальцами и вытащила на свет. Хорошая работа, простая и чистая. Нужно будет отнести в церковь…

— Натлексевна… вы учиться её позовёте, да? Служительскому?

— Если она захочет, — ровно сказала я.

— Ей мать не разрешит.

— Почему это?

— Ну… она странная.

— Все мы странны в той или иной степени… Спасибо, Петя. Вы сможете отнести Андрею Борисовичу инструменты?

Он заверил меня, что всё будет сделано в лучшем виде.

???

С моего прошлого визита синий заяц утоп в снегу ещё больше: теперь из сугроба торчал только задранный вверх помпон хвоста, тоже синего в серебристую крапинку, а вот припавшую к земле переднюю часть зайца замело полностью. Какое-то время я стояла перед статуей, не понимая, зачем на неё смотрю. Хорошая работа; может, не очень искусно сделанная, но светлая, хранящая в себе отпечаток хорошего человека…

В зайце было что-то неправильное. Мне казалось, если я посмотрю ещё немного, я пойму, что.

Так и не найдя в себе ответа, я постаралась вспомнить, как выглядел двор Уэмо изнутри и куда вели утоптанные дорожки в снегу. Слева суетились куры и стоял дровяной сарай, а вот справа… Мне казалось, что именно с той стороны и должен был быть дом Сони.

Здесь, в отличие от дома шамана, проход был расчищен. Под ногами скрипел снег, в эфире плескались пятна человеческих душ, а к забору был подведён замок.

Мне пришлось нажать на него четырежды, прежде чем в доме наконец хлопнула дверь. Угрюмость была, похоже, семейной чертой: высунувшееся из-за калитки мальчишеское лицо можно было сфотографировать и выставить как олицетворение смертного греха уныния.

Мальчику было лет шесть или семь. Огромная меховая шапка не сваливалась с него только потому, что упёрлась в оттопыренные уши.

— Добрый день, — сказала я, вежливо склонив голову. — Позови, пожалуйста, хозяйку.

Мальчик набычился.

— А вам зачем?

— Соня Черных твоя сестра? Я её учительница.

Он оглядел меня снизу вверх так, будто умел прочесть в эфире, вру я или говорю правду. Славный малый.

Потом он заорал:

— Ма-а-ам! Ма-а-а-ам! Соня опять!..

Я не успела спросить, что именно Соня «опять» — в доме что-то грохнуло, а следом зазвучали шаги.

— Ты папину шапку стащил?!

— Ну ма-а-ам…

— Дома поговорим!

Мальчик вывернулся из-под цепкой руки и умчался вглубь двора, явно ничуть не напуганный, а хозяйка повернулась ко мне и выдавила из себя улыбку.

Мне не удавалось считать возраст: женщина была круглолицая, с непривычными чертами, слишком резким подбородком и сглаженными скулами. С дочерью её мало что роднило внешне, разве что крутые чёрные брови, а вот сходство с шаманом оказалось неожиданно ярким.

Если я и видела эту женщину ранее, то разве что мельком. Такое лицо сложно забыть.

Она подала мне руку:

— Анна Владимировна.

Откровенно говоря, я сомневалась, что в быту её действительно звали именно так — в конце концов, её брат был Уэмо, а не Николай или Сергей. Но это, в конце концов, не моё дело, кто и как коверкает имя, данное ему при рождении.