Страница 69 из 82
Глава 19. Антимонии
Каждое утро я спускалась теперь в погреб, и сила моя растекалась по выписанным на стенах узорам и барабанила по фанерному полу кристаллами ляписа. Потом я клала на пол подушку, опускалась на колени и отпускала сознание, силясь почувствовать то ли в лесу — рык, то ли в своём доме — гостя, то ли в самой себе — одержимость.
Я могла просидеть так и час, и полтора, дыша в унисон с вибрациями эфира и повторяя одно за другим служительские упражнения. Увы: ни одно из них так и не приблизило меня к пониманию.
Никакой воды не было, как не было рыб, как не было чешуи на моём столе, как не было противоестественного сияния. Были только соленья, все из которых стали кислее из-за постоянного воздействия моей силой.
Но я не сумасшедшая ведь, верно? Я видела то, что видела; и даже если представить, будто всё это мне показалось, чешую видел и Дима тоже! Значит, она была на самом деле? И потом исчезла — но куда?
Я даже всерьёз рассматривала параноидальную идею, будто у меня в подполе завёлся неведомый недоброжелатель, большой любитель жутковатых розыгрышей. Пустил воду в погреб, подсветил фонариком, потом откачал. Рассыпал чешую по моим записям, а потом бережно смёл её кистью в кулёк и вынес вон, не оставив ни единого следа в белом снегу.
Но это ерунда ведь, верно?
Я могла бы ещё заподозрить, будто всё это — шаманских рук дело. В посёлке, однако, многие знали об его отъездах и повторяли безо всякого сомнения: Уэмо уходит, когда ложится достаточно плотный снег, и возвращается, когда ему вздумается.
Когда ко мне явилась рыба, Уэмо уже не было в Дивноводном.
В конечном итоге я составила сухое письмо, в котором формально перечислила наблюдаемые мной мистические события. В этот раз мне даже не удалось сопроводить их записью астральных узоров, так что я предполагала, что послание отправится прямиком в архив, в отсек для неподтверждённых свидетельств.
Сила служителя — в силе его духа. Нельзя подняться по ступеням сколько-нибудь высоко, не научившись усмирять свои сомнения и тревоги. Так и я продолжала спускаться в погреб для упражнений, но в остальном старалась оградить себя от бесплодных размышлений о природе сияющей рыбы и о том, не следует ли мне искать душевного исцеления.
К моей большой удаче, в посёлке было достаточно занятий, которые могли занять мою голову.
Дивноводное усыпало снегом, лёгким, серебряным — на опавшие хлопья первых дней легла мелкая хрусткая крупка. На площадь перед церковью вынесли широкие фанерные ящики с лампочками: в них мигающий свет плясал по слоям фигурно вырезанного картона, иллюстрируя сцены из Уроков. Часть ящиков явно вышла из мастерских Ордена, я узнавала и клейма, и то, как у нас принято было вырезать контуры деревьев и гор — служители собирали их из черт, неразличимых для необученного человека. Но были здесь и самодельные картины, выполненные прихожанами. Особенно удалась история о Григории Щедром: к его рукам неизвестный творец привесил на нитках настоящие монетки.
Ещё давали представления. В один из четвергов исполняли гимны; местный хор пел не очень слаженно, но душевно, а у Веры Павловны вдруг обнаружилось умение брать чистые высокие ноты. Борис Евгеньевич Зыков грозился добыть в лесу что-нибудь эдакое на праздничный стол, но его изо всех сил отговаривали: пусть даже ты видный охотник и в прошлом местный егерь, а всё-таки не шаман, и соваться зимой в глубину леса зазря не стоит.
К концу декабря я наконец сочла, что пробелы в Богословии можно, прикрыв глаза от святотатства, счесть закрытыми. Мы провели большое, умеренно содержательное собрание, я смилостивилась и пообещала не требовать от Петра Васильевича исправления оценок в аттестате, и мне даже подарили коробку конфет, привезённых из города — это оказалось удивительно трогательно. А уже в понедельник мы попробовали первое из упражнений — размышления над пляшущей тенью.
— Прислушайтесь к плечам… попробуйте напрячь их — и расслабить… раскройте грудную клетку, сделайте глубокий вдох… нарисуйте волну мягкой ладонью… ваши руки парят, они свободные и тёплые, в голове лёгкий туман, спокойная пустота… медленный выдох…
Я не раз и не два вела общие встречи, а на младших ступенях мне приходилось работать с простыми людьми. Я добавляла в голос тех вибраций, что резонируют с самыми ясными слоями эфира, и погружала слушателей во внутреннюю тишину — но пока, конечно, терпения школьников хватало не на многое.
Зимние праздники — время, когда грань между тонкими материями и реальностью особенно тонка. На севере даже совершенно необученные люди могут увидеть светящиеся следы в небе; каждый год в больницы привозят сотни людей, погруженных в меряченье — особый вид психического расстройства, от которого страдают неподготовленные к взаимодействию с эфиром люди. Для больных характерны психотические проявления, от судорог и галлюцинаций до песен на неизвестных языках. Но в школе, конечно, ничего такого не произойдёт: я умею направить внимание человека так, чтобы он увидел и почувствовал не большее, чем то, к чему он готов.
— Сосредоточьтесь на тенях… отпустите своё сознание… когда наши души в беспокойстве, суетный разум стремится рассмотреть в тенях образы. Тогда нам кажутся лица, силуэты зверей… однажды на пути Тайного знания мы учимся видеть знаки и смыслы, которые тени содержат на самом деле. Но прежде всего мы должны отринуть всё кажущееся… успокоить сознание… вы смотрите на тени — и видите лишь их… позвольте мыслям течь и становиться тише…
Я дышала вместе с ними — и заставляла себя забыть о рыбе так же, как забывала о мелькнувшем в пламени мимолётном образе.
???
Всю неделю перед зимним празднованием в школе мастерили фонарики.
Пятнадцать лет назад, когда я пришла в Орден, я представляла себе службу совсем иначе. Я желала посвятить себя духовному поиску, стремлению к свету, открытию новых смыслов и новых граней Вселенной. Я думала, что стану успокаивать мятущиеся души, дарить утешение горюющим и пробуждать сострадание в ослепших. Я мечтала заглядывать в глаза, словно в зеркало, видеть будущее в сплетениях линий, слышать музыку за биением человеческих сердец и вытравлять из них тьму.
Что ж, всё это у меня было тоже. Но моя дорога, полная тишины и растворения в эфире, всё равно привела меня в провинциальную школу. И здесь все мои слова о внутренней тишине, смыслах и законах мироздания были забыты сразу же, как я выставила на стол рулончик алюминиевой фольги и листы с вычерченными знаками.