Дивные воды

Я предполагала, что источником был гость. Возможно, подселенец — и тогда это должна была быть старая, нажравшаяся силы тварь. Возможно, дикий дух, безразличный к людям. Я малодушно надеялась на второе, потому что первое не сулило долгой жизни ни мне, ни окрестностям.

Чуть подумав, я дописала строчкой ниже: «? инквизиторы». В ложе Ерша к моим предупреждениям отнеслись с безразличием, граничащим с преступной халатностью. Это наводило меня на мысль о том, что они, возможно, знали об этом госте больше, чем готовы были мне рассказать.

«? ЕА», — добавила я к своим записям. Елизавета Александровна сказала, что в момент своей предполагаемой смерти и чудесного исцеления слышала рык. Это нельзя было причислить к достойным однозначного доверия свидетельствам, но можно было учесть в числе прочего.

Я посидела над этими тремя словами немного, бездумно обводя карандашом единицу. Потом заставила себя нарисовать ниже двойку.

Во-вторых, были духи — что бы местный шаман ни называл этим словом.

Учение знает лишь тот «дух», что есть в каждом живом существе и наполняет его смыслом и стремлением к Богу. Заключённый в смертном теле, однажды он освобождается и находит свой путь в верхние слои эфира. Местные шаманы — и даже обученные ими девочки, — умеют проводить ввысь дух умершего. Ещё местные шаманы умеют позвать обратно дух излишне самонадеянной служительницы, едва не скончавшейся от перенапряжения и истощения мистической силы.

Вместе с тем у шаманов были, кажется, и какие-то другие духи — по крайней мере, из рассказов Елизаветы Александровны выходило, что шаман говорит с ними. А мне он сказал, будто бы духи поведали ему о тёмной комнате. Хотя откуда бы шаману знать хоть что-то о тёмных комнатах?

Я могла бы предположить, что шаманы называют духами отражения в эфире. В конце концов, мир един, и мы — в зависимости от своей веры, — разными способами постигаем непостижимое. Служителей в первую очередь учат видеть в эфире; умение слышать приходит позже, спустя годы обучения, и далеко не ко всем. Только самые опытные из служителей могут потрогать эфир или почуять в нём что-то.

Это не об эфире, конечно же. Эфир невидим и молчалив. Но мы, люди, ограничены нашим человеческим восприятием; когда мы поднимаемся на тонкие слои, когда наши души касаются высокого, мы вынуждены придать своему пониманию ту форму, которую может выдержать физическое тело. Оттого все служители видят эфир немного по-разному.

Мы выбираем способы, с которыми больше знакомы, которым умеем доверять, в которых лучше отличаем настоящее и придуманное. Не так сложно услышать эфир, как сложно отличить услышанное от показавшегося. Может быть, шаманы слушают эфир и принимают это за разговоры с духами.

Кто знает, какую часть тех разговоров следует считать галлюцинацией.

Я записала это соображение, снабдив его очередным вопросительным знаком.

Следующим мне следовало спросить, смогла бы я, как служительница и посвящённая высокой ступени, вернуть саму себя так, как это сделал Уэмо. Ответ на этот вопрос во многом зависел от того, насколько я была мертва, и уклончивые Димины объяснения заставляли меня хмуриться. В момент клинической смерти, когда связи духа и тела только надорвались, — возможно, я могла бы. Спустя полчаса… я бы скорее доверила пострадавшего поселковому фельдшеру без медицинской укладки, чем себе самой.

И вылечить Елизавету Александровну я не взялась бы тоже. То я; но она была княжной — и её за щедрые пожертвования наверняка смотрели лучшие служители исцелением, которые тоже не смогли ничего сделать. Не смогли сделать то, что сделал шаман.

Шаман, которого я не могла увидеть в эфире. Шаман, который спрашивал, стану ли я его сжигать… хм.

Я выписала ещё пару вещей о шамане, которые показались мне потенциально имеющими значение, а потом отвлеклась на заточку карандаша. И точила так усердно, что укоротила бедный карандаш наполовину, прежде чем заставила себя вернуться к тетради.

В-третьих. Никитинский зал, ритуальный рисунок. Я могла поручиться, что как минимум пару последних месяцев его не использовали, но едва ли все десятилетия своего существования он служил исключительно украшением павильона. Кто-то черпал природные силы и использовал их для своей магии. Вряд ли шаман — но кто сказал, что шаман не делал того же?

Наконец, в-четвёртых, в Дивноводное приехал журналист-расследователь с дурацкими россказнями о пропавшем трупе.

Сперва я думала, что Евгений Рябов, возможно, был закопан где-то в глубине кедрового леса и стал вместилищем для гостя. Это был бы очень плохой сценарий, но теперь я видела новый — и он нравился мне ничуть не больше.

Может ли быть, что погибшего Евгения Рябова оживили — спустя неделю после смерти? И теперь он… Боже, милости Твоей мы воплощение. Чем вообще может стать труп, если поехавший от собственного могущества шаман вернёт в него давно ушедший в верхние слои дух?

???

Неудивительно, что после таких размышлений я не смогла уснуть.

Сперва я пыталась сидеть над книгой, но то ли книга была тяжеловата — я взяла с собой в основном справочники достаточно высоких ступеней, пару философских работ, свои личные Малый и Большой Лекционарии, и, конечно, Постулат, — то ли моё сознание было недостаточно спокойно, но слова о тонких материях не задерживались в голове и не превращались в смыслы. Вместо этого я то и дело отвлекалась на чай и на то, чтобы заглянуть в эфир и проверить, что белый маячок в соседнем доме занят своими делами и хорошо себя чувствует.

Потом я ни с того ни с сего затеяла опару для теста, хотя не собиралась ничего лепить, а ещё поставила в остывающую печь горшочек с молоком. Помыла посуду, помылась сама, усмирила желание чистить полы щёткой. Заставила себя лечь в постель.

Одеяло оказалось колким, а подушка — твёрдой. Я представила себе тишину, разливающуюся внутри головы и обнимающую собой мысли, но тишина подавилась и схлынула, уязвлённая. Я попробовала потянуться к эфиру одним из простых упражнений и дышала под ритм, но не нашла в этом привычного успокоения.

И всё-таки уснула. Всё равно что утонула в черноте.

???