Дивные воды

Глава 17. Чувства лгут

— Это правда?

— Что именно?

— Что я умерла.

Дима нахмурился, потом вытаращил глаза, а потом заржал.

— Ну коне-ечно, — брякнул он, рассмеявшись, — а я Марина Влюблённая!

Было бы приятно подумать о том, что Дима влюблён и потерял от меня голову. Именно об этом и должна была подумать женщина в ответ на его смех.

Вместо этого я спросила:

— У тебя есть племянники?

— Э? С чего бы это?

— Братья? Сёстры? Болтливые школьники среди пациентов?

— Это допрос? — Димины глаза лучились теплом.

— Люди редко знают этот Урок, — уже мягче пояснила я, почувствовав укол совести. — Но я давала его детям, и я подумала…

— Я в тринадцать сломал ногу, — небрежно сообщил он, и я нахмурилась, не понимая, при чём тут нога. — Пока валялся, перечитал всё, что было в доме.

Я кивнула, а когда он привлёк меня к себе, охотно откинулась на крепкое плечо. Дима хорошо пах, и борода его оказалась мягкая-мягкая, пушистая, и в неё приятно было зарываться руками. Но лицо от поцелуев всё равно горело, и первые несколько дней я подозрительно искала в зеркале красные следы на подбородке. А теперь ничего, привыкла, и теперь сама нашла его губы и позволила себе утонуть в ощущениях.

Мнительные люди могли бы подумать дурное. Мы проводили наедине много времени; Дима пунктуально следовал своей привычке встречать меня у ворот школы и то поправлять шарф, то помогать в войне с капризной косой — иногда, правда, казалось, что он выступал на стороне косы. Он бывал у меня в гостях почти каждый день, мы целовались, не задёргивая штор. Я позволяла ему немного распускать руки, но ничего большего не происходило.

«Пока», — добавил скептичный голосок внутри.

И я склонна была с ним согласиться. Мы очевидно симпатичны друг другу и свободны — почему бы и нет? Всё может быть, что и сейчас между нами стоят только мои сломанные рёбра.

— Так, — я с трудом разорвала поцелуй и приложила палец к мужским губам, препятствуя новым поползновениям. — Ты не ответил! Это правда или нет?

Дима закатил глаза.

— Вот тебе правда нужна сейчас лекция по медицине?

— Стремление к познанию — одна из важнейших добродетелей для любого ищущего смысл.

Я старалась сказать это серьёзно: в моих словах не было лжи, а никому ещё не повредило погружение в Учение, пусть и не в самый подходящий момент. Но, должна признать честно, из меня вряд ли получился бы хороший наставник. Губы предательски расползались в улыбке, да и в глазах наверняка плясало что-нибудь эдакое.

Дима снова заржал, и это вышло у него так заразительно, что я тоже расхихикалась ему в подмышку. Но потом он, смирившись, всё-таки принялся объяснять — но, увы, не сообщил ничего особенно нового.

Вот уж в чём разбирается любой инквизитор, так это в мертвецах: наше обучение включает в себя уход за терминальными больными, что позволяет им должным образом облегчить душу, а нам — во всех подробностях увидеть уход человека. Я наблюдала и тихий сон, при котором больной будто бы просто медленно опускался глубже в черноту, и мучительную агонию, и поразительную ясность сознания, предшествующую смерти.

Учение полагало благословение и исповедь ритуалами, готовящими умирающего к последнему и главнейшему из таинств — окончательному единению с Богом в полноте, недоступной живым. Сильный служитель может проводить дух к высшим слоям эфира и помочь ему найти покой без страха и сомнений, но обычно достаточно лишь напутствия. Так или иначе, мы никогда не можем сказать в точности, как далеко ушёл дух — и доподлинно знаем, что даже спустя десять лет после смерти на месте погребения можно различить след души, всё ещё стремящейся к свету.

Врачам чужды тонкие материи; врачи служат Богу иначе. Как фельдшер, работавший на скорой помощи, Дима воспринимал смерть как то, с чем следовало бороться в меру человеческих возможностей. Поэтому он ничего не говорил про путешествия духа. Вместо этого Дима сказал: если человек не дышит, а его сердце остановилось, с этим иногда ещё можно что-нибудь сделать.

— Мозг, — он постучал себя пальцем по виску, — умирает от гипоксии. Но не сразу. При своевременно начатой сердечно-лёгочной реанимации…

Я наблюдала за пациентами, которых не следовало реанимировать, но это не значило, что я не понимала основ. Без медицинского вмешательства клиническая смерть длится не дольше пяти минут, а затем наступает и полная смерть, безвозвратная.

Дима качал меня долго. Пока прибежала Елизавета Александровна, пока она позвала на помощь. Потом меня должны были доставить к шаману, потом шаман должен был сделать свои шаманские вещи. Если всё это время я была в состоянии клинической смерти, пусть даже Дима очень старался, очень странно, что я не получила необратимых неврологических повреждений.

До этого я как-то естественно полагала, что Диме удалось запустить сердце. Но он не сказал ничего такого — а я отделалась всего-то треснутыми рёбрами и слабостью.

— Мозг чрезвычайно пластичен, — сухо сказал Дима.

Я медленно кивнула.

— А Елизавета Александровна? Ты же её наблюдал. Она умирала?

— Елизавета Александровна болела, — он пожал плечами. — Люди болеют, люди выздоравливают.

— Но ты знаешь о Марине Влюблённой.

— При чём здесь это?

Я сама не взялась бы объяснить, при чём здесь это, и зачем я портила игривое настроение человеку, с которым мне нравилось целоваться.

В память снова ткнулось что-то — про мыльные пузыри, куриц и голоса. И снова я не успела поймать эту мысль за хвост.

???

Тем вечером, проводив Диму, я решительно раскрыла тетрадь на чистом развороте, наточила карандаш и выписала аккуратную хвостатую единицу в начале строки.

Во-первых… хм, что из этого во-первых… ну, пусть будет: во-первых, в лесах Дивноводного слышался рык.

Я слышала его не ушами, конечно же: этот рык звучал в эфире; это было, если угодно, дрожание тонких слоёв, похожее на расходящиеся от брошенного камня круги на воде. К сожалению, даже в самом начале, когда силы во мне было больше, я не сумела как следует рассмотреть это возмущение. Я записала отдельные черты, которые могли бы помочь другим служителям узнать этот отпечаток, но не заметила с их стороны никакой заинтересованности.