Страница 48 из 82
Глава 14. Слепая курица
— …кладбище?! Ты с ума сошёл?!
Голос показался мне смутно знакомым. Я плавала в эфире, качалась на его волнах, дышала вместе с надмирной силой, и глаза мои заливал свет. Чужой разговор казался здесь неуместным, лишним, будто кто-то взялся сверлить стены в зале, где играет симфонический оркестр.
Мне хотелось, чтобы эта испуганная женщина замолчала.
— Я тебя об этом просила?! Ещё и притащил её сюда, как… как…
— Было бы лучше, если бы она сама пошла? — огрызнулся её собеседник. — Или ты хочешь, чтобы у нас на кладбище помер инквизитор?! Боже, только бы…
— Ой, лучше уж молчи! Кладбище! Павильон! Ты вообще за нас или?! Молчи теперь и делай… что там делают в таких ситуациях!
— Я?! Твою мать, я фельдшер, а не…
Эфир волновался вокруг меня. Накатывал, накрывая с головой, бурлил морской пеной. Цветные круги, как бывают на мыльных музырях. Шум в ушах, и сквозь него доносились только обрывки фраз.
— Да чтобы я ещё хоть раз…
— Помолчи, пожалуйста, просто помолчи…
— Ты сам довёл до…
— В милости Его и…
Шум усиливался. Отчаянно хотелось зажать уши руками, но я была бестелесной точкой во власти эфира, и мне оставалось лишь слушать.
— Если вы хотите собачиться, выйдите вон.
Это был другой голос, новый. Глубокий и спокойный, он перекрывал собой мелочную ссору, как морская волна смывает с песка следы.
— Курицу мне ещё принесите.
«Причём здесь курица? — вяло подумала я. — И где — здесь?..»
Эта мысль ошпарила меня, но мгновенно схлынула.
Эфир стоял надо мной, прекрасный и бездонный. Сила клубилась облаками. А за ними был Он, будто солнце; Он следил за мной; Он протянул мне ладонь; Он говорил, что…
Я не различили слов. Шума больше не было, и не было отзвуков чужой склоки. Вместо них была песня, странная песня, составленная из тысяч звуков, все из которых звучали одновременно. Голоса крутились вокруг меня, шептались, улыбались звериными мордами. Тянули меня вниз цепкими лапами.
Барабаны звучали всё громче, перезванивались на ветру колокольчики, и их было так много, что я вся стала слухом и больше ничего не могла видеть. Удары бубна стали ударами моего сердца, кровь билась в такт со взмахами чужих рук, и Он скрылся за облаками.
Тогда голос за звериной песней вдруг шепнул:
— Возвращайся.
???
Я схватила воздух так, что по лёгким прокатился кипяток, и резко села.
Голова кружилась, во рту был солёный привкус крови. В глазах двоилось, вместо картинки — цветные пятна, плавающие в темноте. Я поднесла ладони к лицу — что-то светлое; тронула виски, веки, уши. Волосы влажные. Кровь?..
Закашлялась. Кашляла долго и болезненно, в груди пекло, будто я случайно хлебнула воды, и теперь пыталась вывернуть её на песок.
Тошнило.
Я медленно вдохнула, успокаиваясь, и так же медленно выдохнула. Вдох — выдох. Неподвижные плечи, расправляющиеся нижние рёбра. Вдох носом — выдох через рот. Тонкий свистящий поток воздуха. Вдох-выдох.
Я не знаю, сколько мне пришлось сделать таких вдохов, чтобы наконец проморгаться.
Я сидела на ковре. Огромном цветастом ковре, сплетённом из толстых грубых шнуров. Поверх чёрным были нашиты узоры: собранные из палочек олени, галочки, которых я приняла за птиц, прикрытые длинной полоской квадраты, отдалённо похожие на дома. Треугольники — горы? Вьющаяся лента — река? Всё это было хаотично разбросано поверх полотнища, будто высыпано из дырявого мешка безо всякого порядка. В центре ковра чернел круг, из которого выходила прямая линия.
Я не могла предположить, что это значит, но в круге сидела я.
Никакой мебели вокруг не было. Ковёр занимал собой всё пространство тёмной комнаты, а на бревенчатых стенах висели шкуры, оленьи рога, птичьи перья и многочисленные колокольчики.
Сейчас все они молчали.
Я попробовала встать, но голова ответила на это резкой болью в висках, и я сочла за лучшее сесть обратно. Кто-то снял с меня обувь и свитер, я осталась в брюках и сбившейся вверх и набок майке, из-под которой задорно торчал лифчик.
Холодно не было, хотя я не видела ни очага, ни чего-то хотя бы отдалённо на него похожего. Вокруг меня стояли только свечи — самые обычные, парафиновые, из хозяйственного магазина. Тени были буйные, и в них я не сразу заметила, что вся майка уляпана кровью.
Я тронула её пальцами — мокро. Принюхалась. Кровь не была человеческой.
Что за странные ритуалы творит местный шаман?
Последним, что я помнила, были надгробия и светлые пятна в эфире. Я была на кладбище, я проверяла захоронения, чтобы убедиться, что среди них нет лишних. Ещё было что-то о тракторе… или об автобусе? Кажется, всё-таки о тракторе.
Сколько я ходила по кладбищу? Два часа, три? Напряжение силы, пусть не очень значительное, но постоянное. Наверное, я перестаралась, зачерпнула больше, чем могла — и поплатилась за это болью и обмороком.
Не первый раз и наверняка не последний. Со мной бывало такое, даже когда я ещё поднималась по ступеням: тогда силы было так много, что я плохо осознавала её границы. Теперь её становилось меньше, и это осознавать было ещё сложнее.
Только почему я не пришла в себя на кладбище? Сколько я пробыла в обмороке, что меня успели притащить к шаману? И как тащили? По кладбищенским дорожкам никак не проехать машине…
Я снова потёрла виски пальцами, а потом всё таки встала. Мир слегка покачивался. В неверном свете свечей было не так-то просто рассмотреть дверь: она терялась в гирляндах из птичьих перьев.
Рядом с дверью стоял большой, около метра в диаметре, бубен. Я почти решилась тронуть натянутую белую кожу, когда дверь распахнулась.
— Идиотка!
???
Шаман Уэмо не стеснялся ни в выражениях, ни в действиях: матерясь и богохульствуя, он вертел моё лицо за подбородок, потом посветил в глаза фонариком, потом одёрнул окровавленную майку. Швырнул мне какую-то тряпку.
— Прикройся, дура.
Тряпка была клетчатой мужской рубашкой. Я послушно влезла в неё, запутавшись в слишком длинных рукавах, и застегнулась на все пуговицы. Знобило. Ещё — я поняла это только сейчас, будто до этого часть моего сознания ещё висела в эфире, не замечая поверхностного, — болело всё тело: рёбра отзывались на каждый вдох нытьём, в боку кололо, и в лёгких всё ещё горело огнём.
Казалось, что я целиком представляю из себя один огромный синяк.