Дивные воды

А Ярв был довольно далеко к востоку от этих мест, в полутора днях железнодорожного пути. Дима охотно рассказывал, что мама долго не хотела его пускать, пусть даже и к отцу — как я поняла, родители Димы были в разводе и разошлись не очень хорошо. А в Ярве хорошее училище, одно из лучших в стране. С первого года Дима подрабатывал в скорой помощи, да так там и оставался, пока два года назад не вернулся в Дивноводное.

Спрашивать о причинах переезда было бы неприлично: почти наверняка дело было либо в проблемах на работе или в личной жизни, либо в стареющей матери. Вместо расспросов я считала.

Дима уехал из Дивноводного одиннадцать лет назад. Тогда он закончил пятый класс — пятый из средних, потому что в поселковой школе их считали по старинке, собирая всех младших детей в один начальный класс. В первый класс принимают не раньше восьми и почти всегда не позже десяти лет, решение о переводе принимает учитель. То есть после пятого класса школьникам где-то от четырнадцати до шестнадцати…

Это сколько ему сейчас? Двадцать пять? Двадцать семь? Да он же зелёный пацан ещё совсем, а вьётся, будто я ему интересна! Или что — ему нравятся женщины постарше? Вон как смеялся, что я «строгая».

Пять лет разницы — вроде не так и много. Но немного — когда в другую сторону. А если он — молодой симпатичный мужчина, а я — перестарок в инквизиторских браслетах…

Эфир кружился, и мне пришлось стиснуть зубы и подышать, чтобы вернуть себе ясность. В конце концов, я ведь и не собиралась замуж. Я рассчитывала на интрижку и, чего уж греха таить, на то, чтобы выбить из головы свою неудавшуюся любовь свежими впечатлениями.

Я подозревала, что наши с Димой цели весьма близки. И заставила себя расставить себя ладонь на его локте и попросила:

— Расскажите про Ярв?

Рассказывал Дима хорошо — особенно с учётом того, что про Ярв и рассказать-то было толком нечего: большой, но совсем молодой город, выросший при металлургических заводах. Зато баек с учёбы и скорой помощи у Димы было великое множество, начиная от женщины, которая голосила и умоляла спасти её деточку, имея в виду вполне здоровую кошку, ошарашенную таким вниманием, — и заканчивая мужиком, выпавшим с седьмого этажа и уснувшим безмятежным сном прямо в клумбе с тюльпанами.

— А на первом занятии в морге… — Дима снова изобразил монстра: вытянул руки, сделал придурковатое лицо и промычал нечто бессвязное. — Мы все дураки ещё такие, море энтузиазма, никаких мозгов! И вот мы приходим в секционную, светила медицинской мысли, а там на столе под простынкой девушка лежит, красивая такая, лицо белое-белое, бескровное, макияж, волосы уложенные. Это редко, но бывает, что покойник сам по себе хорошо выглядит, если смерть мгновенная. И врач нам говорит: предположите, мол, причину. Мы как давай блеять, до подсыпанного в чай яда додумались. А врач так — р-р-раз! И простынку полностью откидывает. А там девушки только верхняя часть! Трос оборвался, швеллером разрубило поперёк грудины… он нам и говорит: пройдёмте, мол, к другому столу, попробуйте на второй половине!

Дима скосил на меня взгляд, не увидел на лице ужаса и довольно хмыкнул. Так-то смеяться над смертью — грешно: в ней каждого из нас призывает к себе Бог, в ней власть Плана, его совершенство и неумолимость. Но если ты работаешь с мертвецами, без чёрного юмора никак не обойтись, даже если ты чрезвычайно воспитанный человек.

В инквизиторских кругах у нас даже была любимая кощунственная присказка: «Что общего между гостем и моей жизнью? Полное отсутствие смысла!».

— К нам как-то мужика привели, — сказала я. — Жена его за руку притащила, на колени падала, умоляла спасти любимого супруга. Сказала, что вот уже третий день он сидит и ни с кем не разговаривает, только мычит иногда и чуть-чуть раскачивается. А она про гостей целую передачу смотрела и уверена, что это кататония, первый знак одержимости! Мы мужика посмотрели, ничего не увидели. Ну сидит, ну молчит, жена причитает. Пригласили наставника, он ему в глаза освящённой водой капнул, соли насыпал, серебром по ладоням водил. Позвали служителя исцелением — мало ли, человек болеет. Тот тоже посмотрел, ничего не нашёл. Думали, думали, и тут мужик нам как шепнёт: «Вы как хотите, а я с ней всё равно разговаривать не буду!».

Дима ответил мне ужасно пошлой байкой про супругов, застрявших в пикантном положении, и о том, как их доблестно спасла современная медицина.

Так за пустой болтовнёй мы обошли кругами почти всю старую часть кладбища — благо что свежих следов здесь почти не было, и проверять мне было нечего. Я порядком запыхалась, в висках стучали молоточки. Погребения тем временем становились свежее; теперь почти у каждого мне приходилось остановиться, чтобы вглядеться внимательнее и сравнить, ровно ли под надгробием лежит тело, подходят ли даты, и нет ли поблизости других следов. Дима развлекал меня тем, что вспоминал того и другого покойника — обычно в лаконичной и забавной манере.

— Степан Дмитриевич, был заведующим банями. У него все веники были под счёт, про тазы и говорить нечего! Мы мальчишками ему лишний таз подкинули, он три дня лютовал, что инвентарные номера не сходятся.

Я выписывала фигуры пальцами, помогая себе сосредоточиться. В висках ныло.

— Елена Васильевна, буде покойна в эфире… Учительница алезского, всё лето мучила страдающих на водах барышень. «Ну что же вы, милочка! Не «лё», а «лё-о», разве вы не слышите!»…

Понемногу темнело, и удерживать видение эфира и реальности одновременно становилось всё сложнее. Я то зажмуривалась, сосредотачиваясь на светлых пятнах и дрожании сил, то выныривала, прищуривалась, читая надписи на камнях.

— Борис Петрович… хороший мужик был. Трактор угнал как-то.

— Угнал? — я распахнула глаза и покачнулась. — Хороший?!

— Так это был наш трактор! У нас его угнал фермер из Утыцкой станицы, а Борис Петрович угнал его обратно!

Я покачала головой, вдруг заметив, что та порядком кружится. Вцепилась пальцами в Димин рукав. От могил рябило в глазах, перед внутренним зрением плясали чёрные пятна, эфир дрожал вокруг меня, и в висках…

Я зачерпнула силу…