Страница 46 из 82
Откровенно говоря, я не хотела бы знать, сколько ещё и чего именно можно найти в многочисленных карманах его огромной куртки. Мне казалось, в них при желании можно спрятать оленя.
Здесь, у новых ворот, были могилы примерно пятидесятилетней давности. Я хотела привычно поклониться, но оборвала себя: если уж кланяться, то всем, а от этого к концу кладбища у меня наверняка отвалится шея, да и начертить столько знаков я не смогла бы даже на самом пике своей силы. Дима деловито поставил ветку с жёлтыми листьями в общую вазу на развилке и на этом явно счёл свои обязательства выполненными.
— Что вы будете делать? — поинтересовался он, отковыривая с надгробья поблизости то ли засохший мох, то ли птичье дерьмо. — Или не болтать вам под руку?
— Да нет, — рассеянно отозвалась я. — Я люблю говорить за работой… знаете, может, я не зря стала учительницей. Можно безнаказанно разговаривать о том, что мне интересно…
— У вас очень одухотворённый вид.
— Грибами пахнет.
— Грибами?
— Древесными.
Я приоткрыла глаз и поняла, что Дима разглядывает меня с таким выражением, словно я была какой-нибудь уникальной болячкой или что-то в этом роде.
— У меня хорошее обоняние, — вздохнула я. — А здесь влажно.
Грибы я собирать, к слову, не умела — из всех них я уверенно отличала разве что мухоморы. Зато умела мыть и чистить, потому что в бабушкином ресторане не забалуешь: хочешь или не хочешь, умеешь или не умеешь, а в пору заготовки она непременно закажет целую машину, и вся семья окажется заперта в грязном цеху на неделю.
Это я и рассказывала Диме, постепенно расслабляя мышцы, отпуская сознание вверх и настраиваясь. Чувствовать в земле погребённые тела умеет любой служитель, разница лишь в точности и в том, насколько тонкие следы ему удастся найти.
Покойники растворяются в сущем с разной скоростью, и никто не берётся объяснить точно, от чего это зависит: это не связано ни с материалом гроба, ни со свойствами почвы, ни с разложением как таковым. Отпечаток оставляет не сама телесная оболочка, но душа, которая её населяла. И даже когда сама душа ушла…
На самом деле, я не могла назвать себя большой специалисткой в вопросах посмертия. Но почувствовать, конечно, умела и знала, что если Евгений Рябов действительно покоится здесь, я почти наверняка смогу его обнаружить. Десять лет — немалый срок, но и не такой уж большой. Его след не должен был растаять полностью, особенно если он не был похоронен по ритуалу.
Я медленно повращала головой, привыкая к своему обновлённому зрению и отсеивая совсем уж слабые отголоски. Рядом обнаружился только один сравнительно недавний покойник: некая Лапина Мария Фёдоровна скончалась в возрасте девяносто восьми лет и была прихоронена к мужу, которого она пережила почти на полвека.
— Пойдёмте, — велела я Диме, позволяя взгляду растекаться по круге. — Хорошо бы обойти всё до темноты.
Он только вздохнул и послушно подал мне локоть. Я с благодарностью приняла помощь: дорожки на кладбище чистили, но я всё равно опасалась запнуться и полететь лицом в оградку.
— У вас глаза стали странные, — сказал Дима, пока мы брели мимо спящих старых надгробий. — Светлее, что ли? Вы как будто смотрите насквозь.
— Это эфир. Его проявления обычно видятся людям белыми… у вас хорошая чувствительность, не все замечают. Вы не хотели стать служителем? Природная склонность помогает всякому ищущему истины.
— Я староват уже для послушника.
— В Орден приходят и пожилые люди. В моём ученичестве в Ложе ходил послушником дедушка лет восьмидесяти. Он говорил, что совершил много грехов, и желает осознать их до конца и принести в мир хоть немного света своим служением.
— И у него получилось?
— Умер через полгода. Минутку, сейчас… вот здесь… Павел Кулагин, погиб в тридцать восьмом году. Почему без отчества?
— А?
— И лежит здесь один…
Могила была не очень ухоженная. Я заподозрила, что след самого Павла стёрся за давностью, а чувствую я сейчас другого покойника, но эта догадка не подтвердилась: как бы я ни усиливала взгляд, в земле не проявилось даже намёка на другую тень, хотя кладбище вокруг расцветилось бледными пятнами.
Я нажала на висок, возвращаясь к прошлому рассеянному вниманию. Эфир кружил вокруг меня, сила текла по позвоночнику и колола кончики пальцев. Серебро на запястьях казалось почти горячим.
Это не трудно — смотреть на могилы. Жалко только, что их так много, вряд ли я управлюсь за один день. Это Лыткину легко предлагать всякие глупости, работать-то — не ему.
— Я его помню, — поразмыслив, сказал Дима. — Павла Кулагина. Он приезжий был, сирота, говорил, что имени отца не знает, а фамилию ему в приюте написали. В котельной работал.
— А семья?
— Никого не было.
Я провела над могилой раскрытой ладонью. За участком присматривали, но без особой любви — оно и неудивительно; может, сюда приходили коллеги или соседи, а никого ближе у него, выходит, и не нашлось.
Душа его давно ушла. А след в земле был ещё довольно чёткий, слишком яркий для прошедших пятнадцати лет. И не держит его как будто ничто, ни тревоги за родных, ни память, а вот же…
Я сосредоточилась и прикрыла глаза, проникая в тонкие, невидимые слои. Но нет — это тело было правильно отпето; к пропавшему Евгению оно не имело никакого отношения.
Вздохнула. Кладбище велико — я не отказалась бы закончить его осмотр побыстрее.
— Павла Кулагина вы знаете, — сообразила я. — А ту историю с телом? Дима, вы же местный. Что тогда говорили?
???
— Я не застал, — Дима пожал плечами. — Обрушение случилось, когда я уже не жил в Дивноводном. Я уехал где-то за год до этого.
— Учиться?
— Ну да. Я здесь закончил только пять классов, потом три года в старшей школе, потом училище…
— В Ерше? Или в Силинске?
— В Ярве.
Я нахмурилась. Взгляд всё ещё скользил по эфиру, выхватывая отдельные пятна, сравнивая их с надгробиями, усиливаясь и ослабевая, когда мне то требовалось. Могли ли неизвестные похитители установить ещё и надгробный камень? Дивноводное — маленький посёлок, наверняка кто-нибудь заметил бы незнакомое погребение… нет, всё-таки подхоранивание более вероятно…