Дивные воды

Глава 13. Кладбищенская романтика

— Дима, — я задумчиво повертела крошечный пряничек, которыми меня соблазнила Нонна Сергеевна, — давайте сходим на кладбище?

Он закашлялся в чай, и я аккуратно похлопала его по спине.

— Наташа, — с чувством сказал он, восстановив дыхание, — вы знаете, это самое романтичное приглашение, которое я получал от девушки.

— Неужели вы никогда не ходили на свидания на кладбище? — деланно удивилась я.

— О, вы умеете шутить!

Я нахмурилась, и Дима сразу поднял ладони и повинился, что перегнул палку. Это вышло у него одновременно по-мужски серьёзно и мягко, без холодности.

Я могла бы сказать, что на самом деле это никакое не свидание, и вообще романтичные прогулки на кладбище простительны разве что подросткам, которым бьёт в голову жажда острых ощущений и пока не хватает выученности для того, чтобы взять её под контроль своей воли. И вообще — мне просто очень не хотелось идти туда одной: пусть для служителя нет ничего тайного в могилах, это совсем не значит, что общество усопших очень уж мне нравится.

Но на самом деле, конечно, это всё-таки было немного свидание. Если уж я решила смириться с собственной распущенностью и недостатком в Диме здравого смысла, стоило бы сдвинуть эти странные отношения чуть дальше совместных ужинов.

Некстати вспомнилось, что я сама впервые поцеловалась именно на кладбище. Это глупо и недостойно инквизитора, но так всё и было: за мной уже тогда ухаживал Костя, мы были хорошими друзьями по учению, и он смотрел на меня так, как не смотрел на любую другую сестру по Ордену. Это было… приятно. Он сам был красавчик, душа компании, любимец девчонок. А смотрел — на меня.

Посвящение на четвёртую ступень — первое из серьёзных, настоящих посвящений. До того от послушника требуют только подтвердить понимание Учения: мы проходим через белую и красную комнаты, поклоняемся символам, читаем затверженные слова, говорим с наставниками о намерениях. Такое посвящение — скорее праздник, чем испытание. Недостойных просто не допускают до него.

На четвёртой ступени ты становишься служителем. Это многое значит; это многого требует. Ты отрекаешься от обычной жизни и посвящаешь себя Ордену, ты становишься новым, другим, и обретаешь новую судьбу.

Четвёртое посвящение — не о знании, а о готовности и вере. Их требуется прожить, их требуется доказать в испытании.

Символически в этот момент ты умираешь. Старая жизнь заканчивается; ты слышишь молитвы, которые говорят за тебя, и видишь знаки, которые за тебя чертят. Потом ты ложишься в гроб, крышку забивают гвоздями. Гроб раскачивается — тебя несут вниз, на двор, где хоронят служителей.

Опускают в землю. Комья бьют в крышку.

Ты слышишь эфир. И ждёшь, пока те, кому ты себя вверил, позовут тебя в новую жизнь.

Есть послушники, которые отказываются от испытания раньше, чем ложатся в гроб. Есть те, кто не выдерживает ожидания и изо всех сил звенит в колокольчик, чтобы его выпустили из-под земли. Это страшно — лежать вот так. На уровне чувств ты переживаешь свой конец.

Когда мой гроб открыли, я тряслась вся. Мне подали руки, подняли рывком, поставили на колени, положили на голову венок. Я получила свой знак служителя и ушла к скамье для плакальщиц на подгибающихся ногах.

А Костя принёс мне чай и болтал о глупостях, пока у меня стучали о кружку зубы. Потом мы сидели в обнимку, шепчась о том, что всё-таки не умерли. Потом — целовались; сперва было глупо и мокро, а позже — хорошо. И свежевырытая могила, в которой меня только что хоронили, нам ничем не мешала.

В общем, мне не чужда кладбищенская романтика. Но Диму я всё-таки звала не целоваться.

— Я хотела послушать эфир, — честно призналась я, пока не дофантазировалась до чего-то совсем не того. — Осмотреться. Сравнить следы усопших и надгробия. Говорят, у вас здесь есть неучтённый мертвец.

Дима закатил глаза.

— Он и к вам забрался в голову?!

— Кто?..

— Этот… Лыткин! Столичный хлыщ, любитель дешёвых сенсаций!

Я не сказала бы, что Лыткин произвёл на меня впечатление охотника за сенсациями. В нём, конечно, считывался журналистский азарт, но о своём деле он говорил серьёзно и с уважением. А поездки в Семск и в Дивноводное аж из самой Радолы едва ли можно было назвать дешёвыми.

— Он достал всех местных, — доверительно сказал мне Дима. — Вы слышали? Марфа Валерьевна вчера спустила на него пса, так он уже сегодня припёрся опять, «с сосисками для собачки»!

Я хмыкнула.

— А Марфа Валерьевна?

— Растаяла, — буркнул Дима. — К Беляшу у неё большая слабость… да, да, пса зовут Беляш, можете хихикать, сколько хотите! Но вопросы Лыткин задаёт дурные. Хотел знать, посещает ли княжна ванны и если да, то с кем… в любую дыру пролезет без мыла и приличиями подотрётся.

Последняя фраза так явно была цитатой из Марфы Валерьевны, что я рассмеялась.

— А вас он подозревал в том, что вы ходячий мертвяк.

— О да!

Дима очень убедительно изобразил монстра из фантастического фильма: со скрюченными пальцами, вытянутыми вперёд руками, высунутым языком и глазами в кучу. Я снова засмеялась, а потом посерьёзнела:

— Дурные вопросы или нет, но я, как служитель, не могу отказать в ответе спрашивающему. Равно я не могу отрицать свидетельства лишь потому, что мне не нравится свидетель. Я приносила клятвы.

«К тому же, если я не найду никакого лишнего трупа, мне придётся ещё раз задуматься о том, что же всё-таки рычит в вашем прекрасном кедровом лесу».

Дима потряс руками и промычал что-то на кладбищенском.

— Так вы пойдёте или нет?

Он всё-таки бросил изображать монстра, но снова закатил глаза так, словно я приговорила его не меньше чем к службе золотарством. И всё-таки согласился:

— Ну конечно, Наташа. Кто же будет спасать вас от толпы напророченных Лыткиным мертвяков? Как думаете, мне лопату взять — или лучше топор?

???

Никакой толпы мертвяков на кладбище Дивноводного, разумеется, не было. Живых не было тоже: посещать усопших принято на седмицу после службы, а хоронить нынче в посёлке было некого (что, в общем, и к лучшему). Я взяла из привратницкой свечи и плошки, щедро и крупно нарисовала знаки. Дима с деланно-серьёзным лицом примерился к лопате, но я посмотрела на него укоризненно — он поднял руки, сдаваясь, а потом с лукавым видом показал мне привешенный к поясу нож.