Дивные воды

Я молчу. Василий Сергеевич ещё довольно молод, но, по обычаю всех наставников Ордена, любит сложные путаные речи и в каждой слабости ученика видит его желание навсегда покинуть Ложу.

А главная благодетель служителя — терпение. Прежде всего ты должен посвятить себя цели и отставить ради неё другие пустые стремления. Эфир открывается лишь смиренным.

В число пустых стремлений входит и стремление не иметь в коже жжёных дыр, поэтому сейчас Василий Сергеевич смотрит на мои руки без удивления и без сочувствия.

Мы начали работать с серебром только неделю назад. Простое серебро, то, из которого делают украшения, покоряется воле не сразу. Сперва должно очистить тело и душу, стать достойным этого серебра. Для этого берут серебро кислое, то, что похоже на стеклянное крошево, то, из которого врачи делают ляписный карандаш и им прижигают бородавки и обрабатывают раны. От ляписа на коже остаются чёрные следы, будто ты вымазался в угле. Если же держать ляпис на ладони долго, то…

Руки горят. Я умею усмирять боль, но сейчас мне хочется только выть от расползающейся по коже отравы.

— Гости боятся всякого серебра, — размеренно говорит Василий Сергеевич, придвигая ко мне склянку. — Серебро вычищает грехи и всякую грязь из души и тела, и когда ты сможешь подчинить себе…

Мне кажется, в моей ладони сквозная дыра. Чёрные лохмотья, белые осколки костей, жжёное мясо, а через ладонь можно увидеть стол. Это неправда: на ладонях всего лишь обугленные чёрные пятна, на левой страшнее, чем на правой.

Стыдно, но руки дрожат, когда я насыпаю на пальцы ляпис. Это часть учения, это часть Плана. Не бывает свершения без страдания, не бывает открытия без отчаяния, не бывает могущества без цены, не бывает серебра без…

— Это невозможно, Наташа.

— Почему? Так не должно быть, он…

— Ты говоришь дурные вещи. Наша работа лишь в том, чтобы отличать невозможное от возможного. Этого будет довольно.

Я киваю, стискивая зубы. Он, конечно же, прав. Василий Сергеевич занимается со мной восьмой год и за это время стал мне ближе родного отца.

— Не бывает жизни без потери, не бывает греха без искупления, не бывает гостя без…

«…и экзорцизма без смерти не бывает тоже».

Мальчик, которого нам привезли сегодня, ещё совсем юн: ему лет, может быть, восемнадцать. Его родители не смогли объяснить толком, как началась его болезнь, и куда они тогда смотрели. У мальчика ломается голос и голубые глаза, он любит приключенческие фильмы и запечённую курицу с картошкой.

Ещё в нём живёт тварь, и эта тварь не любит никого и ничего.

Мы держим мальчика в каменном мешке, связанным по рукам и ногам — гость внутри него уже однажды рванул решётку так, что порвал связки хрупкого человеческого тела. Тварь утробно воет и алкает крови. Мы кружим вокруг мальчика час за часом и примеряем на него ритуалы.

Служителю ничего не стоит смять свой серебряный браслет руками, сделать из него вазу или клинок или даже превратить в птицу. Но больше, чем человеческая воля, над эфиром и материей властен Божественный План.

Мы можем менять то, что безразлично Плану. Мы легко можем исправить ошибку и вернуть нарушенное в согласие с Ним. Иногда мы можем попросить у Плана небольших отступлений и заплатить за это своей силой. Но нет ни в ком такой силы, чтобы совсем нарушить Его волю.

Это лучше других знают служители исцелением: то, что людям кажется одной и той же болезнью, может лечиться совсем легко или очень трудно, а иногда даже не лечиться совсем — если время, отмеренное человеку Планом, уже истекло.

Инквизиторы знают об этом тоже. Есть простое, есть сложное, но есть — невозможное.

— Это невозможно, — тихо соглашаюсь я.

Мы уберём гостя, но не сможем сохранить человека.

— Поговори с родственниками, — говорит мне учитель.

Стыдно, но руки дрожат, когда я выхожу в коридор. Это часть природы, это часть Плана. Не бывает жизни без потери, не бывает греха без искупления, не бывает экзорцизма без…

— Всё возможно, Наташа! Ты не видишь разве?! Ты слепа! Это возможно! Это возможно!

— Тише, тише… не нужно, не нужно. Сидите… всё хорошо. Давайте я позову Анечку?

— Ты не слушаешь, Наташа.

— Я слушаю. Не вставайте.

Я поправляю одеяло и выхожу в коридор, в короткое мгновение слабости зажимая переносицу пальцами.

Анечка — не служительница и ничего не знает о магике. Вместе с тем Анечка — настоящая волшебница с легчайшей рукой, а её уколы быстро приносят покой без боли даже тем, кто когда-то умел пить кислое серебро.

— Мне казались гости, — неразборчиво шепчет Василий Сергеевич. Худые бледные пальцы нервно перебирают одеяло. — Мне всё время казались гости, даже там, где их не было. Болезненная игра сознания, безумие от уходящей силы… двадцать лет пустоты… и теперь меня сжирает.

Он закашливается и кашляет долго. Я снова поправляю одеяло. Василий Сергеевич щурится — он окончательно ослеп только в прошлом месяце и пока плохо понимает это.

— Она могла бы и не уйти, — шепчет он. — Моя сила. Она могла бы и не уйти. Вокруг столько силы, Наташа… я мог бы черпать её и никогда не увидеть дна… это возможно! Всё возможно! Ты не видишь разве?! Ты слепа!

— Это греховно, — мягко говорю я. — Наша работа в том, чтобы…

— Не бывает невозможного без силы, не бывает возможного без воли, не бывает свершений без жертвы, не бывает греха без…

Не бывает магии без серебра.

???

Ночью я спала беспокойно: то забывалась дрёмой, то подскакивала на кровати с суматошно колотящимся сердцем. Глубоко дышала. Отпускала сознание в эфир — нижние его слои, те, что может понять даже человек, не прошедший посвящения. Растворялась в мерцании световых пятен и чистых абстракциях. Проваливалась в дрёму — чтобы снова распахнуть глаза двадцать минут спустя.

Эфир был тих. В нём не звучало даже эха от рыка.

Могло ли мне всё-таки показаться тогда? Как Василию Сергеевичу годами казались гости, как целителю Суханову казались болезни. Может быть, я просто схожу с ума, и истинная моя цель в Дивноводном — дышать целебным воздухом, чтобы привести свой дух в смирение.

Я пихнула кулак под подушку и перевернулась на другой бок.