Дивные воды

Я вздохнула. Сжечь — это хороший способ защитить тело от гостей; надёжнее кладбища, откровенно говоря. Но из земли душа может уходить ввысь столько, сколько потребуется: годами, иногда и десятилетиями. А провожать умеет не каждый служитель — да и прибирать тела иногда приходится и простым людям.

— Дядя не станет меня учить, — сказала девочка, когда условные похороны кошки почти подошли к концу. — По-настоящему.

«Я не вожу девчонок по тёмным комнатам», — сказал мне шаман Уэмо.

— Он не станет, — я кивнула. — Я могу.

???

«Похороны» прошли неплохо. Никто, конечно, не произносил слов и не рисовал жестов — это было бы кощунственно, — но саму структуру ритуала ребята воспроизвели уверенно, и смысл действий разобрали на вполне приемлемом уровне. Кошку предали земле, а потом Соня зажгла над могилкой спичку и держала её, пока огонь не опалил пальцы.

Я смотрела на неё в эфире и молчала. Если она захочет — она придёт.

Над Дивноводным понемногу густел вечер. Темнело по-ноябрьски рано; хотя сумерки висели здесь непривычно долго, уже сейчас мне приходилось немного напрягать глаза, чтобы различать ветви деревьев. Был понедельник, и дома меня ждали остывшая печь, вчерашний хлеб и намерение варить чечевичный суп, которое слабело с каждой минутой.

Я не сомневалась: я зажгу свет, и уже через пять минут негромко стукнет калитка. Дима наколет дров и принесёт в прихожую полное ведро, поцокает языком у печи, сунет нос в бак для воды. Потом вытянет ноги на моей крошечной кухне и будет рассказывать байки о безымянных пациентах из времён практики в городской больнице, а я буду пить чай и жмуриться, как Арсу над миской сметаны.

Боже, я избрала служение Тебе, но меня ослепила гордыня: все эти несколько недель мне просто нравилось слушать его болтовню и рассказывать о мистике, и в наших вечерах я не видела совершенно ничего странного.

— Я пойду тогда, — исподлобья сказала мне Соня Чернова. У её ног был высыпан десяток догоревших спичек. — Доброго вечера, Натлексевна.

— Доброго вечера, — эхом отозвалась я.

И заставила себя выйти из уютной тени уснувших на зиму яблонь.

В школе на первом этаже ещё было людно: в спортзале мальчишки выпендривались друг перед другом на брусьях, в нескольких классах шли уроки, а в коридоре второго этажа уныло завывал хор. Я постояла немного в дверях, порываясь то снять шарф, то запахнуть его плотнее. Наконец стянула пальто, сунула нос в столовую.

Почти все кастрюли были пусты, единственная работница намывала плиту. Но на раздаче стояли стаканы с компотами, а на подносе под полотенцем были выложены жареные пирожки — всего по пятнадцать сколов штука.

Я взяла сразу два, с картошкой и с повидлом. А потом удачно поймала в дверях Петра Васильевича и попросилась в библиотеку.

Он смотрел на меня с сомнением и поглядывал на часы. Я клятвенно обещала закрыть двери собственноручно, занести ключи к нему домой и передать из рук в руки.

— Только из уважения к вам, — вздохнул Пётр Васильевич. — Только для вас, Наталья Алексеевна.

Я поблагодарила и нарисовала в воздухе короткий знак.

Ничего особенно интересного в библиотеке не было: учебники, хрестоматии, классическая литература и несколько сборников сказок для младших ребят. Электрические лампы давали холодный и слишком яркий, режущий глаза свет; пахло сухостью и старыми книгами.

Я прошла между полок, бездумно гладя пальцами корешки.

Что я делаю? Почему? Зачем?

Мы прекрасно общались с Димой много дней. Тогда я была почти преступно слепа и не замечала знаков, даже весьма прозрачных, но теперь я прозрела. Мои глаза открыты, я вижу ими столь же ясно, сколь ясно я слышу эфир своим чувством.

Пусть даже в первый момент несвоевременное открытие — в связи с Димой, шишками, вечерними визитами и держанием за руки, — ввело меня в затруднение. Следовало ли мне пресечь всё это на корню? Или встречаться с простым человеком без оглядки на собственные приоритеты? У обоих вариантов были свои преимущества и недостатки; такова двойственная природа вещей…

Мне совершенно точно не следовало позорно прятаться в библиотеке. Я должна была просто поговорить с ним, как говорят о таких вещах взрослые люди — откровенно и честно. Именно так поступают все, кто уважает себя и других.

К сожалению, я так и не могла определиться, что именно мне следует сказать — и, главное, как.

Почему вообще я придаю всему этому такое значение? Как будто инквизитор не может позволить себе небольшую интрижку с симпатичным мужчиной!..

Вот и преимущество: он симпатичный.

И недостаток: «интрижка».

А мне тридцать один год, мне стоило бы думать о замужестве, семье, детях… не об интрижке с фельдшером в глубокой провинции, из которой я уеду по весне!

С другой стороны, холостого служителя, с которым я могла бы связать себя узами брака, в Дивноводном всё равно не наблюдалось.

Или вовсе не в этом дело. Не в «интрижке». Но всё прочее есть гордыня, непозволительная для служителя.

Я вздохнула и потёрла глаза. Выбрала для себя томик Кудрявцева и несколько часов ломала зрение о моноширинный шрифт с засечками, а голову — то о витиеватые сравнения людей с червями и собаками, то о бегущие по кругу сомнения.

«Холодный разум и умение принимать решения, — строго напомнила я себе, — есть благодетели. Стремительность движения, ясные духовные ориентиры и навык видеть тонкие явления эфира отличают хорошего инквизитора от плохого».

Чему учат в этом отношении простых людей? Я должна, наверное, знать; к Лекционарию прилагается достаточно пояснений, чтобы каждый служитель умел достойно наставить прихожанина; но я никогда не хотела служить в церкви; но я никогда не думала, что…

Буквы плясали перед глазами. Я привыкла искать спокойствие в эфире, но сегодня и это давалось мне плохо, будто моя сила рассеялась совсем.

Так я мучилась до позднего вечера и не запомнила даже, что именно прочла. Потом выключила свет, аккуратно заперла двери. В столовой ещё гремела посуда. Пётр Васильевич упоминал, что именно работница кухни чаще всего закрывает школу.

Я потопталась на пороге. Поплотнее укутала уши платком, спрятала руки в карманы. А шагала медленно, будто собралась прогуливаться по набережной. Посчитала ворон на пустом участке напротив дома Петра Васильевича, полюбовалась величественными кедрами и мерцающими над ними звёздами.

Домой я вернулась в совершенной ночной темноте.

Никто ведь не ходит в гости в такое время, верно?