Дивные воды

Глава 9. Двойственность всего сущего

— Натлексевна!

— Натлексевна-а-а!

Я подняла расфокусированный взгляд и заморгала от того, что мне под нос пихнули что-то чёрное и пушистое. Оно дурно пахло.

Люди боятся инквизиторов. К сожалению, детям Дивноводного об этом рассказать забыли. Если на первой встрече они прятались от вопросов и робели под взглядом Петра Васильевича, то всего пару недель спустя совершенно лишились почтительности.

— Натальлексевна, — девочка очень серьёзно поправила очки, — мы подготовили образец!

Всего их было человек десять — в основном из группы посильнее, почти все бойкие и болтливые. Девочка в очках была Нюрой Мухиной, старостой класса и бессменной ведущей школьных праздников. Чёрное и пушистое притащил Володя Петухов, а Соня, племянница вейского шамана, держала в руках свечи.

— Образец чего? — строго спросила я.

— Так тела!

И Володя снова пихнул чёрное и пушистое мне в лицо.

Оно оказалось кошкой — весьма облезлой и безнадёжно дохлой. Труп был свежий и ещё не успел всерьёз завоняться, но и лавандовой свежестью не благоухал.

— Как, — я отвела Володины руки подальше, чтобы не говорить мёртвой кошке в пасть, — как именно вы её подготовили?

Мои школьники были куда старше того безумного возраста, когда можно по незнанию причинить боль животному. Если кто-то из них убил кошку, это будет не детской шалостью, а грехом — и я прослежу за тем, чтобы они ответили за него так, как полагается.

— Это моя кошка, — сказала Соня Чернова, глядя на меня исподлобья. — Она умерла.

— Сама? — с нажимом спросила я.

Девчонка вспыхнула и набычилась. Я вздохнула — и прикрыла глаза.

Эфир хранит в себе следы всего, что было, и всего, что будет. Есть служители, которые посвящают всю свою жизнь расшифровке этих следов. Это особое сложное умение, требующее глубочайшего понимания символики и законов бытия; я владела им на невысоком уровне.

Тем не менее, я была посвящённой одиннадцатой ступени, едва прошедшей пик силы. Определить причину смерти по свежему трупу я умела ещё пять лет назад.

Тонкие слои легко приняли моё сознание.

Глубокий вдох — медленный выдох: я растворяюсь в свете и пустоте, становлюсь их тенью и частью Божественного Замысла. Поднимаюсь выше, позволяя своей душе соприкоснуться с невидимым и непредставимым. Нахожу своим чувством тень близкой смерти — и раскручиваю её медленно, виток за витком.

Марево в моей голове дрожит. Эфир дышит, мыльные пузыри ощущений лопаются о мою кожу и звенят колокольчиками.

— Кошке было шестнадцать лет, — негромко сказала я, всё ещё плавая в ощущениях. — Она погибла своей смертью, прожив столько, сколько отмерил ей План, и ещё немного. Отрадно, что мне придётся говорить с вами только о надругательстве над телом, а не о грехе смертоубийства.

Я открыла глаза. Нюра выглядела пристыженной; с Володи всё стекало, как с гуся вода. Ксенька шевелила губами, явно придумывая оправдания. Соня Чернова так и смотрела на меня из-под бровей.

— Мы для того и пришли, — сказала она без выражения. — Чтобы вы её отпели.

— Я?!

— Это образец, — Нюра растянула губы улыбкой. — Для похоронного обряда. В учебных целях!

Я обвела их взглядом. Школьники толпились вокруг меня со своей дохлой кошкой так, слово я преподавала не Тайное знание, а какую-нибудь музыку, и вот прямо сейчас собиралась взгромоздить на колено баян и сыграть что-нибудь эдакое.

Похоронный обряд мы разбирали несколько дней назад: разумеется, ученики не раз и не два наблюдали его своими глазами, но горюющие на похоронах редко дают себе труд задуматься о мистической природе происходящего. А вот смерть кошки, даже если кошку было очень жаль, не мешала ребятам думать о вышнем.

«Или о низшем», — вздохнула я.

Потому что в глазах вокруг меня сверкали азарт и любопытство, а вовсе не желание поразмыслить над преходящестью всякого обстоятельства, в котором бывает заключён дух, — включая, конечно, и саму жизнь.

Я скрестила руки на груди:

— Ну, приступайте.

К чести ребят, растерялись они ненадолго. Нюра бойко перечислила главные цели обряда: чтобы дух почившего нашёл свою дорогу в верхние слои, это во-первых; и чтобы тело не стало обителью для гостя, это во-вторых.

Природе свойственна дуальность. Как есть светлое и тёмное, мужское и женское, так всякие явления бывают противопоставлены друг другу, оставаясь при том частями одного целого. Свобода души и свобода тела; плоть уходит в землю и разлагается, но дух поднимается ввысь и собирается из рассеянного облака света в чистое сияние. Каждая часть этой пары скрывала в себе свой собственный дуализм: душе следовало открыть врата освобождающей песнью и дать опору свечным кругом.

Всякий природный закон повторяется внутри себя, от общего к частному, и порядок вещей сворачивается вечным фракталом, как ветвь папоротника.

Хоронить полагалось на кладбище, на котором каждая новая могила обрядом привязывалась служителем ко всем уже существующим — это делало защиту от гостей надёжнее. К счастью, тащить «образец» на кладбище Дивноводного никто всё-таки не собирался. Петя уважительно подал мне пальто, и я, всё ещё не веря, что позволила втащить меня в эту ерунду, пошла вслед за оживлённо обсуждающими детали школьниками на задний двор.

Кто-то раздобыл лопату, Ксенька притащила откуда-то полотенце (надеюсь, что не из столовой, или что по крайней мере его потом не подложат тихонько обратно). Вокруг установили свечи, Нюра листала песенник. Соня сидела на корточках и гладила кошку по морде.

— Её дух уже ушёл, — негромко сказала я ей, краем глаза наблюдая за тем, как ребята повторяют порядок ритуальных действий. — Она уже не с нами.

— Я знаю, — буркнула Соня.

— Ты проводила её, — так же мягко говорила я. — Верно?

— Я… сказала пару слов.

— Слова — это форма для душевного движения. Остриё сознания. Оно позволяет нам управлять намерениями точнее и тоньше, но первична — воля. Ты умеешь сделать свою мысль действием. Это хороший навык для служительницы.

Девочка посмотрела на меня, как на дуру.

— Меня научил дядя.

— Он тоже мог бы стать хорошим служителем.

— Но тушку он велел сжечь!