Дивные воды

Из школы в тот день я вышла порядком утомлённой — но не детьми, а их директором, который всё никак не хотел от меня отвязаться и так и ковылял следом, бойко стуча тростью. Пётр Васильевич был одновременно очень рад, что я приехала, и ужасно этим напуган. На его месте я испугалась бы тоже: кто бы ни учил этих школьников Богословию, это было сделано без большого понимания предмета.

— Дети очень волнуются, — нервно пояснял он. — Это большая честь для нас, большая неожиданность.

— У вас в школе есть машинистка?

Пётр Васильевич крякнул и бодрее заработал тростью, из чего я сделала вывод, что машинистки в школе нет.

— Можно попросить Светочку. Это дочка моя, старшая, она недурно умеет. Что вам нужно набрать?

— Я составлю список вопросов, которые ребятам нужно будет освежить в памяти. Нужно будет раздать хотя бы шесть-восемь копий на перепись, чтобы уже к понедельнику они понимали, что требуется.

— Вы имеете в виду, как экзаменационные билеты?

— Нет-нет, исключительно для самостоятельного повторения.

Пётр Васильевич выдохнул и заверил меня, что Светочка подготовит и восемь копий, и восемнадцать, если мне только того захочется.

Перед приездом в Дивноводное я, разумеется, нашла время познакомиться и со школьной программой, и с Орденским наставлением. Оттуда я знала, что слова девочки с косицами уже могли бы подвести Петра Васильевича под проверку: изучать Богословие полагалось и во втором классе тоже.

Младшим школьникам полагается освоить «Листки о словах». Они во многом похожи на букварь с картинками, с помощью которого детей учат трём основным церковным жестам, словам «алтарь» и «служение», а ещё отличать чтеца от свечника по узорам на поясах. Изучать «Листки» нужно в первую очередь для того, чтобы не заблудиться в церкви, когда впервые появишься на взрослой службе — обычно детей допускают к ней в восемь-девять лет, до этого они только слушают рассказы взрослых и праздничные чтения. Для любого мало-мальски разумного ребёнка «Листки» не представляют никакой сложности.

В первом классе полагалось разбирать историю творения мира, а во втором — читать Уроки из Лекционария. Та же «Беседа» в школе должна заучиваться наизусть; это одна из самых суровых повинностей, возложенных на учеников Богословием. В «Беседе» всего-то несколько страниц, но это страницы сложной символики, которую даже посвящённым высоких ступеней сложно постичь во всей её полноте.

Дети Дивноводного, судя по пустоте в глазах, не читали Урока о Павле Строгом, и даже местная бойкая отличница не смогла вспомнить первых строк «Беседы». В общем, я догадывалась, что вопросы для «самостоятельного повторения» скорее станут вопросами для изучения с нуля.

Впрочем, большой вины Петра Васильевича в этом не было. Учитель географии не должен преподавать литературу, а Богословию должен учить человек Ордена. То, что в Дивноводном не было посвящённых нужной ступени, — вина Ордена, а не Петра Васильевича.

И отвечать за это тоже Ордену — в моём лице.

Обычных людей, не выбравших для себя путь посвящения, церковь учит отличать хорошее от плохого и не совершать больших грехов. Это духовное наставление, прививающее понимание морали, чистоту помыслов и богобоязненность. Ни церковь, ни школа не ставит цели научить простого человека слышать эфир, исцелять прикосновением или изгонять гостей.

Такие тонкие практики в Ордене называют магикой, магической наукой. Именно в её имя создан Орден, к овладению ею мы идём по ступеням посвящения.

Моя задача — помочь этим детям усвоить всё то, что им не далось на школьном Богословии, а после — позволить познакомиться с Тайным знанием или хотя бы подглядеть за ним одним глазком. Всё начало учебного года пропущено, поэтому до самых зимних праздников мы будем заниматься четырежды в неделю. Закрыв самые вопиющие пробелы в образовании, я стану рассказывать о том, как можно изменить мир вокруг силой своего разума.

С теми, кто проявит себя способными, я буду потом заниматься дополнительно — уже лично, наедине, по тому расписанию, которое я сама сочту уместным. Я могу привести ученика и к первой ступени, и ко второй, а вот для посвящения в третью придётся приехать в одну из Лож Ордена.

До этого, впрочем, вряд ли дойдёт. К следующей осени Орден даст мне новое назначение, в новую школу, которой не хватает учителя. И так снова, и снова, и снова — год за годом, пока немощность не заберёт все мои умения.

Когда-то, когда я была мелкой соплёй и сидела на таком же школьном собрании, я мечтала совсем не об этом. Но План всегда бывает твёрже человеческих мечт.

???

Назавтра я попросила Петра Васильевича плотно зашторить окна, а потом самолично подоткнула ткань и кое-где приклеила её скотчем к откосам, создавая в зале насколько возможно плотную темноту. Включила свет. Повариха с кухни украдкой осенила себя знамением.

Сильно пахло тушёной капустой. К ней подавали ёжики в помидорах, и Пётр Васильевич уже с большим облегчением согласился, когда я напросилась сегодня обедать в школе. Дома у меня всё ещё были кошачьи подношения из мышиных трупиков и суп, закисший в волшебном Димином ящике: погода была пока недостаточно холодной, а пользовать его холодильник я всё-таки сочла неприемлемым.

Ученики сегодня стремились на задние ряды и выглядели порядком шокированными моим списком, но истязать их вопросами я пока не планировала.

Вместо этого я показывала ученикам свечу. Это была самая обычная свеча, не церковная, довольно толстая, порядком оплавленная, с потёками на боках.

— Кто хочет потрогать? — предложила я.

И, не дожидаясь энтузиазма — шансов его встретить было не очень много, — пустила свечу по рядам, а потом принялась спрашивать, кто и что может сказать о моей свече.

Она была тяжёлая. Белая. Из пчелиного вроде бы воска? С травами какими-то внутри. Формовая! — сообразил парень в растянутой горчичной кофте. «Примерно половина уже сгорела», — робко заметила картавая девочка.

Я ободрительно кивала.

— То, что вы сейчас сказали о моей свече, вы сказали о свече как о физическом предмете, — объясняла я, выставляя свечу на столе перед раздачей так, чтобы всем было хорошо видно. — Она материальна, её можно потрогать, подержать в руках, взвесить, кинуть в воду, разломать, забыть в дальнем углу шкафа на десять лет, чтобы паук свил вокруг свою паутину…