Дивные земли

И что я делала потом, все эти месяцы? Ходила по посёлку, в каждом разговоре напоминая себе и всем вокруг, что я-то не абы кто, а служитель одиннадцатой ступени! Возмущалась, как смеет какой-то провинциальный фельдшер ухаживать за могущественной ужасной мной! Молчала, врала, жаловалась, как со мной не хотят разговаривать — но и сама не слишком хотела слушать.

И теперь… теперь…

Никогда. Никогда больше. Я не знаю точно, в чём именно клянусь, но если Ты слышишь меня…

— Натлексевна, — меня потянули за руку, я зарычала по-звериному. — Натлексевна. Отойдите. Отойдите, ну.

— Дима, — захлёбывалась я. — Дима…

— Юрий Валентинович! Помогите её оттащить!

Я плохо видела их всех за завесой слёз и ещё хуже понимала, чего они хотят от меня и зачем. Я царапалась кошкой, звала серебро — но воли во мне было слишком мало, чтобы оно откликнулось. Инспектор схватил меня сзади под локти, да и выволок за пределы круга.

Мир перед моими глазами трясся и рушился, ноги не держали. Кедры шумели ветками, безразличное небо смотрело на нас слепым глазом-луной.

Я осела на снег, а Соня вдруг улыбнулась пустоте и поманила её рукой.

???

Когда я звала душу Уэмо, духов вокруг меня было больше, чем звёзд на небе. Они поднимались ввысь могучим потоком, и за их сиянием я больше не видела мира. Я обращалась к духам, я смотрела на них, я касалась их пальцами, я говорила с ними, и все они существовали для меня — я и забыла задуматься, как странно это могло бы выглядеть со стороны.

Теперь духов вокруг меня не было. Были только чужие руки, силой удерживающие меня на месте — и девочка в слишком тяжёлой для неё шубе, которая смотрела в это непостижимое ничто так, как будто в нём для неё что-то было.

— Возвращайся, — сказала она звонко.

Она раскрыла правую ладонь так, словно держала на ней стеклянный шар для медитаций, а пальцами левой ловко наматывала на неё невидимую нить: цепляла за мизинец, обводила большой палец, перекидывала через указательный. Петля, петля, петля — как у вязальщицы, распускающей неудавшийся свитер и не нашедшей другого способа собрать путающуюся пряжу.

— Стоите? — негромко спросил Юрий Валентинович. — Отпускаю?

Я кивнула с такой силой, что череп чуть не сорвался с позвоночника.

Он освободил мои руки, и я, качаясь и теряясь в пространстве, шагнула к кругу. Я зло тёрла глаза, а слёзы всё текли, текли, смешиваясь с кровью под носом, а беспомощная шальная надежда вымораживала всё внутри.

Пожалуйста, Боже. Пожалуйста. Эта девочка одарена Тобой с щедростью. В ней живёт дикая, необузданная сила, в ней так много таланта, и пусть она пока мало умеет…

Сколько раз я, варясь в зависти и ядовитой злости на всё, чего у меня не будет больше, повторила про себя: «пустой талант совсем ничего не стоит»? Всё дело в старании и годах учения! Ведь я-то уже отдала им пятнадцать лет! И девчонке, которая пока не исписала десяток тетрадей строчками и не сожгла руки ляписом до костей, нужно бы стараться больше — и не воображать о себе невесть что!..

Пусть ей и правда будет дано больше, чем мне. Пусть я ещё не успела ничего безвозвратно испортить.

Соня снова подтянула к себе нить, а потом вдруг накрыла невидимую пасму второй ладонью и прижала к груди. Странная улыбка скатилась с лица, и из-под флёра окутанной силой жрицы снова выглянула зажатая девчонка-подросток из глуши.

— Натлексевна-а-а…

— Что? — хрипло отозвалась я, мертвея внутри. — Что, Соня?

Моё сердце осыпалось осколками, раздирая тело в кровавую кашу.

Она скосила на меня взгляд из-под нахмуренных бровей, скуксилась, совсем по-детски хлюпнула носом. А потом спросила беспомощно:

— Что делать дальше?

Я смотрела на её руки.

Она так и держала ладони с широко расставленными пальцами, будто там сидел невидимый ёж — или лежала, сияя нежным молочным светом, человеческая душа.

По отпечатку в эфире я могла бы узнать Диму даже в той толпе, что собирается перед главной городской церковью перед зимними праздниками. В моей памяти он хранился бережно и в точности, до последней чёрточки, до мельчайшего внутреннего движения и крошечных биений силы. Я знала, как ложатся на эту основу самые разные чувства, и как они резонируют с моей волей; я помнила, как шуршащими волнами накатывают сны.

Было так легко представить это сейчас. Но мои глаза были слепы.

— Ты… его чувствуешь? — Мой голос надламывался, а воздух застревал в горле и грозил пропороть его шипами насквозь.

— Держу. Да. Вы не видите?

— Нет, — я заставила себя вдохнуть и выдохнуть. — Я… ничего не вижу. Расскажи мне, что видишь ты. Что у тебя… не получается?

— Я его позвала, — серьёзно сказала Соня. — И… вот.

— Это хорошо. Очень хорошо. Ты большая молодец.

— А дальше? Его нужно вложить как-то? Ну, внутрь. Привязать? Пришить там, я не знаю! Дядя никогда не обещал мне, как… он вообще говорил, что из меня ничего не…

— Твой дядя не очень дружелюбный человек и плохо выбирает слова, — сказала я. Дрожь в голосе царапала горло. — Но он велел отдать тебе маску, ты слышала? Он в тебя верит. И я… верю. Давай закончим, хорошо?

— Да, — буркнула она. — Как пришивать-то? Или вы тоже не знаете?

— Не нужно пришивать. Душу нельзя принудить. — Говорить было трудно, всё тело было будто не моё. — В высших слоях эфира мы все становимся чистым намерением, Божественными искрами, рождёнными из космической пустоты, чтобы воплотить План… есть вещи, подвластные магике, и вещи невозможные… служитель исцелением никогда не знает, насколько трудна будет его работа, потому что не знает, что заложено в эфире для…

— Кхм. Натлексевна.

— Да, да… извини, пожалуйста. Извини. Мы обсудим это позже, обязательно. А сейчас ты можешь его отпустить.

— Отпустить?! Но я же его звала! И ловила!

— Ты позвала, и он захотел вернуться. Ты уже вложила намерение, ты напомнила ему о жизни, ты показала дорогу. Так же мы поступаем с… с мёртвыми. Мы провожаем их туда, куда их ведёт природа, мы облегчаем этот путь, но не можем заставить. Теперь самое важное — не мешать, быть опорой и свободой. Просто поднеси ближе…

…и пожалуйста, пожалуйста, пусть я не буду дурой.

Или нет: я буду дурой, обязательно, только не в мистике и не в духах. В другом. В человеческом. Обязательно.

Соня присела на корточки рядом с Димой, пытливо заглянула в бледное лицо, кивнула серьёзно. А потом раскрыла ладони, сложила их ладочкой и подула, будто на летучий снег.