Страница 98 из 106
Ночное небо глядело на нас надкушенной луной и веснушками звёзд. Сонно дышали старые кедры. А я всё никак не могла вдохнуть и так и стояла, сложив руки в молитвенном жесте, простецком, не служительском, — и внутри у меня было пусть и больно.
Потом Дима резко сел и хрипло закашлялся. Тогда я осела в снег и разрыдалась снова.
???
Шаманка Маше презрительно назвала меня киче, а Соню — чёвеохэ; судя по тому, как скривилась девочка, это тоже не было комплиментом. Зато Оншо, всё так же доброжелательно улыбаясь и болтая на не очень хорошем радском о тысяче вещей сразу, предложил нам всем отдохнуть до утра, любезно занавесил уединённый угол и налил по плошке сеньдо — это был заквашенный папоротник, на который выложили сверху комок обжигающе-горячего нутра раскалённой в живом огне мозговой кости медведя.
Юрий Валентинович пригубил и вежливо назвал варево чрезвычайно интересным. Всё ещё бледная Соня не провела в доме и минуты: покрутилась, повертела завязки на вороте шубы, вышла наружу и бродила там неприкаянно, споря о чём-то то ли с луной, то ли с духами, то ли с самой собой.
От меня она отмахнулась нервно. А у меня так тряслись руки, что я не нашла в себе силы настоять. Так я и застряла у занавески, то привставая на цыпочки и высматривая в крошечное окошко Соню, то нервно глядя на возящегося над тазом воды и своей скоропомощной укладкой Диму.
Из каменного круга в цимь мы вели его под руки. На полпути Диму стошнило, и он долго сидел на корточках, тяжело дыша и вытирая лицо снегом. Сейчас он всё ещё был мучительно бледен, я всё ещё не умела заглянуть в эфир, но Соня совсем расслабилась, а Оншо заявил, что здоровых людей не может исцелить сам Сай-я-линь, как его ни проси.
И это ведь… хорошо, наверное? Хорошо ведь. Всё ведь обошлось, всё… ничего не случилось страшного. Почему же меня трясёт до сих пор так, будто в ладонь вложили оголённый провод?
Миска в моих руках тряслась тоже, но само вейское варево намертво приклеилось к её стенкам.
Дима деловито высыпал в горсть капсул и таблеток из разных пачек и проглотил их, не запивая, а потом снова умыл лицо, встряхнулся по-собачьи и задумчиво почесал голову. Юрий Валентинович посмотрел на него, на меня, потом снова на него — и кашлянул:
— Пойду прогуляюсь.
Куда гулять-то здесь — ночью?.. Или он за Соней присмотреть решил?
В проходе мне пришлось посторониться, а потом как-то само получилось, что я осела прямо на земляной пол и стукнулась лбом в стоящий на сидушке оранжевый медицинский ящик.
— Дим… — нужно было сказать что-то, только слов во мне не было. — Дим, я… я никогда не…
Соберись, тряпка.
— Это был неоправданный риск, — выдавила я. — Это моя ошибка. И я… я…
Он хмыкнул. Стукнула ложка о миску. Я повернула голову, скосила взгляд — мужчина задумчиво ковырял сеньдо.
— Дим?..
— Трихинеллёз, — сказал он.
— Что?!
— Мясо дикого медведя может содержать личинки трихинеллы. В кишечнике личинки вырастают в червей, черви мигрируют по организму и оседают в мышцах, это сопровождается сильной болью, сыпью и лихорадочным состоянием. Часто встречается сильный отёк лица.
Я так вытаращила глаза, что даже перестала плакать. А Дима, проговорив всё это, зачерпнул ложкой потенциально заражённый будущими червями костный мозг и сунул его в рот.
— Чего? — Он вдумчиво жевал, а потом благодушно пояснил: — Оно термически обработанное.
Наверное, это всё просто было слишком даже для меня. Внутренний запас стойкости был вычерпан до дна, и в ответ на это я истерично засмеялась, и слёзы снова сплошным потоком полились по лицу. Я ревела позорно, как девчонка, уткнулась ему в колено и рыдала, рыдала, дура, должна бы его поддерживать, а вместо этого…
— Прости меня, — безотчётно шептала я. — Прости, прости, прости, Дим, я такая дура, я чудовище, Дим, и если ты знать меня больше не хочешь, это будет правильно, я заслужила, так и нужно, я вообще во всём…
— Да ну уж — чудовище…
— Я так старалась быть хорошим служителем, — я всхлипнула. — Я придумала, что я и есть уже хороший служитель! И я совсем забыла при этом быть ещё и хорошим человеком… да ладно хорошим! Просто быть человеком, понимаешь? Я же… как винтик. Функция. Я сама себе ничего не разрешаю, я решила, что ничего не чувствую, я же…
— Наташ…
Он пытался меня утешить, кажется. Я могла бы поддаться этому, но заставляла себя говорить — и о том, что он-то, нормальный, не обязан водиться с долбанутой инквизиторшей, и о том, что если бы я не была заносчивой сукой, я признала бы, что в эфире он наверняка светлее меня — даром что никто из нас не умеет взглянуть на самого себя, и о том, что со мной, кажется, что-то не так, и я не знаю больше, что с этим делать.
Признаваться было больно. Я задыхалась от этой боли, всё тело ныло от рыданий.
— Наташа… Ну не реви.
Он аккуратно тряхнул меня за плечи.
— Наташа, тебе нельзя реветь.
— Почему это?..
— Ты инквизитор. Инквизиторы не ревут.
— Реву-у-ут…
Я задержала дыхание, пытаясь успокоиться. Утёрла лицо. Дима гладил меня по голове, рассеянно и ненавязчиво, как будто я была кошкой, которая гуляет сама по себе.
— Хорошо всё будет, — постановил он. — Разберёмся.
А я дура, он всё правильно сказал. Потому что я как-то сразу ему поверила.
— Ты сам… как? — тихо спросила я.
— Я? Нормально? — Дима задумчиво почесал бороду. — Странно всё. Зайцы хорошие, смотреть на себя со стороны… не знаю. А потом, — он смутился, — я просто слышал твой голос.
— Мой голос?..
— Ты меня звала.
— Не я. Соня. Тебя вернула Соня.
Он безразлично пожал плечами:
— Я слышал тебя.
Я нахмурилась, но не успела всерьёз это обдумать: Дима похлопал по сидушке рядом с собой, и я послушно забралась на неё и даже попробовала наконец сеньдо. Оно оказалось таким жирным, что во рту появилась липкая плотная плёнка.
— Вообще это не страшнее торевской язвы, — заявил Дима, и я заподозрила, что слегка безумный медицинский юмор нужно списать на нервозность. — Зайцы и зайцы… тело само разговаривает… ну, приснится потом в кошмарах раз сто, зато внукам будет что рассказать!
Он усмехнулся чему-то, а потом сказал уже по-другому, тише: