Страница 96 из 106
Глава 25. Быть человеком
Он был восково бледный, все тени заострились, а борода, напротив, выцвела. Бескровные губы, приоткрытый рот, и морщинки у глаз разгладились так, словно они не на коже, а на пергаментной бумаге.
Я упала на колени рядом, рванула ворот куртки и шарф, приложила пальцы к шее. Руки трясло, сердце колотилось в горле, и я никак не могла понять, чувствую ли пульс или мне кажется. Приложила ухо к груди — поднимается? Почему он неподвижный такой, безразличный, холодный, как мё…
Нет, нет, нет!..
Потом он вдохнул. Глубоко, медленно, как совершенный манекен, в котором вместо живой грудной клетки — машина и поршни. Так же ровно — выдохнул. Механическое движение мышц.
Это хорошо, Наташа. Это хорошо. Самое опасное в такой ситуации — гипоксия, без кислорода начинаются необратимые изменения мозга, этого нельзя допустить. Тело дышит, и это хорошо. Это очень важно. Ты тоже дыши, Наташа, дыши, потому что тело — это только тело, а твой Дима сейчас…
Я сжала и разжала кулаки, вдохнула полной грудью, с усилием, до растяжения лёгких, вдохнула — с присвистом выдохнула. Я уже дозвалась мёртвого, а это много сложнее, чем удержать в теле живого! Удержать — это почти то же самое, что я десятки раз делала как инквизитор, когда экзорцизм читал кто-то другой. Это почти то же самое, Наташа. Нюансы… это не важно сейчас.
Я прикрыла глаза, сделала несколько мягких движений руками, разминаясь и успокаиваясь. Провела пальцами вдоль тела Димы, нащупывая паутинки связей, собирая их в плотную нить. Теперь только проследить за ней, потянуть, позвать — и всё это закончится.
— Всё будет хорошо, — пообещала я ему, усмиряя дрожь в голосе.
Вокруг меня шептались кедры. В сердце всё ещё звучал отзвук тигриного рыка, в сознании метались эхом плеск плавников, птичьи трели и мягкий перестук невидимых копыт. Сами духи схлынули, растворились, и теперь вокруг меня висела неверная серебристая дымка, в которую уходила цепко схваченная связь.
Я тянула, тянула. Дымка мутнела, выцветала, а нить всё не кончалась. Мне казалось, что вот сейчас, вот-вот, в неясной мути появится сияние знакомой души, но вокруг меня становилось только темнее, и искрящийся свет эфира становился блёклым, невидимым.
Будто вода уходила в пересохшую землю.
Я облизнула губы, направила свою силу в глаза и вдруг поняла, что она кончилась.
И что нить в моих руках — истаяла.
Нет-нет-нет, это глупость, так не бывает, не бывает. Моя сила на то и моя, что…
Только ведь это не моя сила. Способность видеть дальше и глубже я забрала у бедной слепой курицы, и теперь…
Я исчерпала её до конца?
— Возвращайся, — хрипло сказала я, всматриваясь в темноту над головой до боли в глазах. — Возвращайся.
Шептались старые кедры. Тихий ветер играл позёмкой. Хрустел снег, мигали размытые звёзды, и с каждым мгновением они становились всё ярче, всё чище, всё яснее, потому что…
Нет. Нет!
— Возвращайся! — велела я, пытаясь вернуть в голос стальную инквизиторскую волю.
Шелестела хвоя. Кружила луна.
— Вернись!
Снег под моими руками таял. А на его лице… нет. Даже у носа, там, где должно быть тепло от дыхания. Я помню это дыхание, я помню это тепло. А теперь там… снег.
— Пожалуйста, — выдавила я шёпотом. — Пожалуйста, Дим… Дима, Димочка…
Я давно не видела такого чистого неба. Я никогда не ненавидела небо с такой силой, как тогда.
Что я возомнила о себе?! Инквизитор! Одиннадцатая ступень! Назначение Тайной полиции! Никто, кроме меня!.. Я что, думала, будто бессмертная? Всемогущая! Хочу — черпаю силу из воды, хочу — беру глаза у курицы, хочу — творю, что в голову взбредёт, только грамоты потом на стену повешу. А простые люди — что с них? Что о них думать, разве я должна?!
— Вернись!
От стиснутых зубов больно, от холода немеет всё тело. Я должна, я должна это исправить. Я не могу допустить… я не могу, чтобы…
Это неправильно. Неправильно!
Вдох — выдох. Обрести внутренний покой… покой… тишину, в которой нет ничего, кроме бешеного сутка сердца, кроме сбитого дыхания, кроме клацанья трясущихся пальцев по пуговицам, кроме…
Боже! Мне всегда давалось это так легко! Я инквизитор, меня учили, я дошла до одиннадцатой ступени, я умею подчинять эфир своей воле и сохранять присутствие духа даже в самых сложных обстоятельствах. Вдох — вдох — ещё прерывистый вдох —
Где теперь все эти мои умения? Где?!
Я сжала кулаки, собирая внутри себя силу, стягивая её через боль и рвущуюся материю бытия. Распахнула глаза, швырнула в них столько боли, что не удивилась бы, если бы по лицу полилась кровь вместо слёз. Мыльная дымка, паутина связей, я ловила её руками, цеплялась, тянула изо всех сил, отчаянно пытаясь удержаться на странном мистическом плане.
Нить в пальцах рассеялась. Я рухнула на серый камень, сияние духов истаяло, и вокруг была только ночь.
— Вы обещали мне дары! — крикнула я ей.
— Мы обещали тебе ответы, — шепнула мне тишина.
— Вы обещали дарить. Не забирать! Дарить!..
— Разве мы не дарили?
— Разве мы подарили тебе мало?
— Люди… люди редко умеют быть благодарны…
— Разве мало мы принесли серебра?
— Разве мало тебе показали?
Я взвыла и бессильно ударила кулаками в камень. Взметнулась пыль — и зеленоватая взвесь, похожая на летучий мох и вместе с тем ни на что не похожая. Камень был тёплый, будто хранящий в себе след летнего солнца, и шептались кедры, и луна кружила по ночному небу так, как не должна бы кружить луна, и из темноты на меня глядели бессмертные духи.
Сколько чудес! Зачем нужны эти чудеса, если…
Моя воля рассыпалась, сила ушла из разбитого тела, рассеялась в дым. Я была почти слепа от слёз, я гладила и гладила бездумно любимое лицо, целовала бледные до серости веки. Я молилась — губы сами шептали заученные наизусть слова, и каждое из них в отдельности не имело никакого смысла, зато собранные вместе они были отчаянной, идущей откуда-то из глубины просьбой, на какие — я знаю — всё равно космосу.
Дима, Димочка. Я такая дура, Дим. Ты прав во всём, и меня невозможно любить, и я сама любить не умею. Сколько слёз я выплакала, когда мой образ сожгли в метафорическом огне! Сколько раз я повторила тогда, что я не такая! Я не смогу так, во мне есть душа, и если на высших ступенях магистериуму нужны люди без чувств, то это не буду я, потому что я живая, я человек, я всё ещё человек, и служитель не может и не должен до конца убить в себе человеческое.