Страница 66 из 106
Глава 18. Заворожённость
— …аша! Наташа!!
Зачем он кричит? Глупый. Зачем он меня будит? Мне хорошо здесь…
— Твою м-мать, дыши! Дыши, дура! Ну?!
Дышать? О чём это он?..
— Наташа!..
Кажется, он тряхнул моё тело — эфир вокруг задрожал, и по нему поплыли красные, кислые, трещащие круги человеческого страха.
Это было… неприятно. Это было неправильно, некрасиво. Я должна заставить его прекратить.
Глаза открывались медленно, нехотя, будто были чужими и не могли решить, нужно ли меня слушаться. Я вся будто онемела, превратилась в бесчувственного болванчика. Уставшее тело было глухим и неповоротливым, а сознание скользило мягко, неощутимо, не…
Я всё-таки открыла глаза.
Перед лицом болтались мокрые пряди, по воде скользили отблески яркого фонаря. Журчал ключ, от воды ко мне тянулась тёмная полоса подтаявшего мокрого снега. Скрипели кедры.
— Ты сидишь?! Сама держишься? Я отпускаю…
Он держал меня за плечи обеими руками, да. А я сидела на снегу, тяжёлая-тяжёлая, медленная, и тело хотело завалиться на бок — а я не могла вспомнить, что с этим можно сделать.
Это заняло какое-то время. Всё сейчас занимало много времени, а суетящийся вокруг Дима казался светящейся фигурой в ворохе размытых скоростью движений.
Так хорошо… Кедры дышат медленно, по-зимнему, и я дышу вместе с ними и чувствую макушкой, как надо мной ворочается небо.
— Руками шевели. Да, вперёд вытяни… пальцы в кулак… другую руку. Ноги чувствуешь? Так больно?
Дима крутил меня, как куколку, безразличную ко всему куколку. Он раздражал меня, злил, но вместе с тем я вспоминала к собственному вялому удивлению: это ведь я.
Это тело — моё. Я управляю им. Они живое, и я живая. Я человек, я рождена человеком, даже если только что…
Я живая. Да.
Дима снял с меня сапоги и отрезал штаны от колена. Я сидела на ярко-оранжевом спасательном круге, сверху на который была наброшена какая-то тряпка. Тонкое спасательное одеяло укрывало меня шалашом, и я только теперь, кое-как проморгавшись, смогла понять, что безотчётно шуршу им, перебираю пальцами.
Плащевая ткань с тончайшим серебристым напылением. Это для экстренных служб, я знаю: что-то там про теплопотери, ими несколько лет назад стали оснащать спасательные вертолёты…
Мысль была ленивая. Вкрапления серебра отзывались моим пальцам, и я рисовала на одеяле круги и узоры, ёлки и палки, человечков, спирали, треугольники, полосы — пока не поняла ещё и то, что мой рисунок подозрительно похож на ковёр в комнате шамана Уэмо.
Отдёрнула руку. Позабытое серебро, поворчав, успокаивалось, выравнивалось, стирая следы моих пальцев.
Дима безжалостно воткнул мне что-то в бедро, и вот тогда-то я опомнилась.
— Ай! Что это?..
— Спазмолитик.
— Зачем?..
— Чтобы ты не сдохла от переохлаждения, дура, — сказал он ласково. А потом гаркнул: — Ты нахрена полезла в воду?!
— Я?..
Я перевела взгляд на голые ноги, растёртые сейчас до красноты. Потом — на следы на снегу. Потом — на тонкий ледок, собирающийся мутью у края купальни… на брошенные в стороне мокрые сапоги.
Твою мать.
В голове клубился туман, и из него я вылавливала отдельные образы, всё ещё не желающие складываться в ясную картинку. Светящаяся вода, голоса. Оскаленная морда. Картины на воде. Танец? Был танец… была сила…
Реальность, размытая в дым, и эфир такой осязаемый, словно я и сама была духом. Прошибающее тело электричество, накатывающий восторг и обрушивающийся страх, голоса, голоса, голоса.
Я кричала, кажется? Моё тело кричало. И хохотало. И умывалось дивной водой, снова и снова. Спустилось по ступенькам к ключу… по колено, верно? Выше одежда сухая, только волосы у лица вымокли и натекло на шарф. Значит, по колено… в ледяную воду у ключа, в январе.
И мне даже не было холодно. Мне и сейчас не холодно. Я давно не чувствовала себя такой здоровой, как сейчас.
— Всё в порядке, — получилось хрипло, и я кашлянула, прочищая горло. — У меня ничего не болит.
— Угу, — Дима постучал ногтём по шприцу и прищурился. — Рукав закатать сама можешь? Сейчас ещё кой-чего накатим…
— Дим, я хорошо себя чувствую. Правда.
— Ага. А у умирающих от обморожения вообще никогда ничего не болит. Рукав закатывай!
— Ни от чего я не умираю…
— Не умираешь, — охотно согласился он, жёстко фиксируя мою руку собственными коленями и вливая в вену что-то шпаряще-горячее. — Ты вообще очень невезучая девушка, так стараешься сдохнуть, но всё никак не получается… ну всё, всё, не дёргайся. Сейчас ещё один, давай в другую руку, этот не болючий.
— Везение? Дима… я ведь инквизитор, Дим… Ты забыл?
— Я-то? Я-то всё помню.
— Дима…
— Да замолчи ты наконец, не болтай под руку!
Я кашлянула, но не стала спорить дальше. Он хороший человек — Дима. Хороший, просто… человек.
Он испугался…
Я бы тоже испугалась. Но я не сумела испугаться, вокруг меня звучал эфир…
Он был прекрасен и полон света, он обнимал меня и лелеял, он баюкал меня и шептал о вечной надмирной любви…
Дима тем временем обмотал мне ноги тряпьём, нахлобучил вместо ботинок огромные резиновые тапки и беспорядочно покидал в пластиковый пакет разбросанные по снегу вещи.
— Попробуем встать, — хмуро сказал он. — Да? Раз уж ты так хорошо себя чувствуешь, безмозглый ты инквизитор! Давай руки, я потяну, да? Оп! Молодец. Стоишь? Точно стоишь? Ноги как? Можешь на меня сильнее… угу. Я подвёл машину к фонтану, ближе никак. Метров двести, попробуем сами, да? Рация не добивает до посёлка, тут скользко до жопы, если я с тобой тут навернусь…
— Ладно…
Голова кружилась — не болезненно, а пьяняще-возвышенно, как после глубокой медитации. В таком состоянии следует сделать дыхательные упражнения, укоренить душу в физическом плане, обрести внутреннее равновесие. Но Дима, наверное, прав, — вряд ли следует делать это мокрой и в зимнем лесу.
— Как ты здесь оказался? — неловко спросила я, кое-как ковыляя по тропинке.
— О, как здорово, что ты спросила, — в голосе слышалась издёвка. — Вот знаешь, возвращаюсь я вечером от больной… Тш-ш, не торопись, осторожно… Так вот, иду я по улице, смотрю, а у тебя окно выбито, дверь нараспашку, весь двор в стекле, на полу сугроб.
— Это птицы…
— Да хоть гномики, Наташа! Соня ещё блин тоже, дура, «Натлексевна то», «Натлексевна сё», тьфу, зла не хватает.
— Я отправила её домой…
— Четыре часа ночи, Наташа.
— А?