Страница 64 из 106
Она двигалась, как шарнирная куколка. Она вцепилась в собственные волосы болезненно напряжёнными пальцами, как будто у неё в голове на разные лады кричали сотни голосов.
Выровнялась. Отряхнула руки.
— Чего ты хочешь? — спросила она у себя недовольно.
Она могла бы сказать что-нибудь ещё. Напомнить об обещаниях, попросить о снисхождении, закричать от ужаса. Вместо этого она кружила по снегу босой, ласкала пальцами веточки юной ели и улыбалась очень странной улыбкой, чудовищно не подходящей её лицу.
— Мне обещали!
Женщина поморщилась и прочистила мизинцем ухо.
— Я не просила!
— Не ври, — безжалостно сказала она, всё так же безумно улыбаясь. — Мы слышим твоё сердце, чёохэ. Ты звала нас, и мы пришли.
— Нет!
Женщина глубоко вздохнула и снова поморщилась. Запрокинула голову, любуясь бездонным небом. И посетовала:
— Она очень глупая.
Рыбы заворчали согласно: глупая… глупая… глупая…
Расчирикались суетливые птицы, застонал старый сонный кедр, хихикнула чернявая белка.
— Не бойся, чёохэ, — милостиво сказала женщина, подзывая к себе сапоги. Она путалась в шнурках: те змеями ускользали от скованных пальцев, непривычных к таким движениям. — Мы не обидим тебя, мы любим тебя. Ты просто совсем не знаешь, что такое любовь. Не тревожься… с твоим телом ничего не случится. И разве тебе не нравится наш мир?
— Нет!
Женщина цокнула языком:
— Она снова лжёт. Люди такие глупые.
Глупые, — довольно повторило эхо. — Глупые! Глупые!
Это эхо было таким громким, что других «нет» за ним уже не было слышно. Без лишней болтовни женщина расправилась с сапогами и поправила шарф. В руки ткнулась капризная, вечно торчащая в сторону коса. Лицо удивлённо вытянулось — так сильно, что казалось, будто сломан челюстной сустав.
Она ведь сможет потом её остричь, верно? Люди ведь делают так? Она не должна сильно расстроиться.
Женщина взяла за кончик косы и потянула, а та, словно заколдованная, послушно потянулась за руками — будто волосы были намотаны на катушки внутри черепа. Теперь эти катушки крутились, а коса становилась всё длиннее, длиннее, длиннее, пока женщина не уложила её в два круга вокруг шеи на манер шарфа и не удовлетворилась тем.
Потом она легко поднялась и сбежала по ручью, как по дорожке, легко-легко — только серебрились капельки воды. Взобралась на мост, позвонила в колокольчик, потом в ещё один и в другой, увлеклась, сорвала самый блестящий и трясла им с силой, пока крошечный язычок не оторвался и не булькнул в воду. Тогда женщина, разочаровавшись, швырнула в ручей и тело колокольчика тоже.
В человечьем мире всё такое хрупкое!..
В ряду колокольчиков на мосту теперь зияла брешь, а звон приобрел тревожный, неправильный голос. Но женщина уже потеряла к ним интерес и шагала дальше по дороге, с интересом заглядывая за заборы и пытаясь насвистывать — непослушный рот плохо складывался в нужное положение.
Посёлок спал, полный скучных забот и мелочных страстей. Она перелезла через забор и заглянула в слабо мерцающее окно — это из-под одеяла полосой выглядывал свет фонарика, а внутри тканевого горба шелестели страницы. Стыдный секрет девчонки был пряным на вкус. За другим окном стояла чернота, но там не спали: два человека, устало обнявшись, обсуждали грядущую поездку к родне.
В доме напротив старуха смотрела сон о кораблях, чуть дальше целовалась парочка, ещё дальше капризничал младенец, а его мать ворковала над ним который час, отчего воркование приобрело нотки отчаяния.
Женщина повела пальцами, и малыш, по-котёночьи зевнув, сладко засопел.
Она петляла по улочкам, кружась и любопытничая. Скривилась на дом охотника — в нём пахло звериной кровью, а духи не любили этого, — проказливо пересадила кур между двумя дворами так, чтобы у одной соседки были только белые, а у другой — только пёстрые. Перепуганные собаки скулили из будок, кошка выгнула спину и зашипела, но женщина только погрозила ей пальцем. Потом она перемахнула через очередной забор, оглядела совершенную целину уснувшего на зиму огорода, прищурилась и пальцем нарисовала в воздухе сперва единицу, потом четвёрку. По снегу послушно потянулись заячьи следы, выписывая цифры точным индексным шрифтом, словно зверь десяток лет отработал на почте, а теперь появился из воздуха и в воздух же упрыгнул.
Пусть почешет в затылке человек, что это значит — «14»! Люди любят искать смыслы, вот и здесь какой-нибудь обязательно найдётся.
Женщина хихикнула, а совсем скоро свернула на улицу, пропахшую солью, и здесь вдруг на смену хулиганству пришла злость.
Здесь жила та тварь, которая посмела желать смерти их чёохэ. Тварь, которая говорила, что было бы лучше оставить её подыхать на кладбище, а потом пыталась задобрить сладким хлебом и лживыми улыбками!
Этого нельзя было прощать. Никак нельзя.
— Нет!
— Не-е-ет, — согласно повторила женщина, растянув губы в длинной пугающей улыбке.
Она распахнула калитку дома под номером пять, заткнула взглядом собаку и замолотила в дверь. Щёлкнул свет, дрожащий голосок что-то спрашивал, скрипнула шторка дверного глазка. Провернулся в замке ключ, один оборот, второй — и на пороге показалась растерянная хозяйка в вязаной кофте поверх ночной рубахи.
— Натальюшка Алексеевна?.. — подслеповато прищурилась она.
— Вы подлая гнусная тварь, — холодно сказало стоящее перед ней чудовище. — Вы не заслуживаете прощения и не заслуживаете жизни.
То, что было названо Натальей Алексеевной, оскалилось — и женский крик разнёсся по округе.
???
— Не верещи! — раздражённо выговаривала женщина. — Прекрати это! Прекрати!
— …Вы не можете! Я не разрешала! Не…
— Ты приняла подарки, — напомнила она. — Мы одарили тебя, и это лишь малая капля нашей щедрости. Нам ничего для тебя не жаль.
— Мы принесём тебе всё, что ты захочешь, — шепнули духи, играющие в снегу.
— Чего ты хочешь?
— Проси!
— У нас много серебра, у нас много силы, и нам в ответ ничего не нужно…
— Ничего?! Это — ничего?!
— Не волнуйся, чёохэ… не переживай… тебе не стоит переживать. Разве тебе не нравится наш мир?
— Мы подарим тебе покой…
— Ты искала гармонии, но мы и есть гармония…
— Тебе нечего бояться. Мы на твоей стороне.
— Заступник мой, прибежище, защита и упование моё…
— Погодите, — женщина нахмурилась. — Она что-то читает.