Страница 63 из 106
Глава 17. Она
Когда мальчик Луонэ ударил посохом оземь, он отворил духам человеческий мир — и те тали серебряными рыбами, просочились в сияющих птиц, обволокли своей сутью чудных зайцев, а последним вышел сам Сай-я-линь, и он выбрал для себя самое царственное тело из всех.
Духов было больше, чем звёзд на небе. Духи жили в каждом жуке и в каждой травинке, в каждом дуновении ветра и в каждом сне, духи не знали разницы между «здесь» и «там», между живым и мёртвым, между «вчера» и «завтра». Духи играли луной, точно мячом. Духи толкались и ссорились. Духи хотели веселиться, и для того они выбрали…
Она черпала ладонями сияющую воду и пила её жадно. Она гладила ветер, ласкала его пальцами, а тот смеялся и тёрся о ноги, как бродячий кот. Она слушала птиц, птицы болтали, болтали, а она рассказывала им сказки — про мальчика Луонэ, про мыслителя Павла Строгого, про служительницу Наташу, которая думала, будто бы всё понимает.
В волосах женщины гнездились гусеницы, чтобы совсем скоро стать бабочками. Серебро стекалось к ней струйками, разбивалось на монетки, всползало по ногам, рассыпалось чешуйками. Ногти росли, темнели, загибались вниз остриями-стилетами.
Кожа рвалась легко, будто бумага. Кровь бурая, тёмная, почти чёрная — отравленная смола, такая чуждая прекрасному чистому миру первозданных сил. Кровь капала в воду дождём и вспыхивала звёздами, горела и плавилась, а вода текла по рукам вверх.
Она наполняла собой вены. Она обнимала сердце. Она билась в такт со всем дивным, что только есть во Вселенной — и тогда женщина открыла глаза.
— Неплохо, — сказала она, ощупав своё лицо, захватив голову за уши и с щелчком поправив то, как она сидит на шее.
Она высунула язык и ощупала его пальцами. Оттянула веко, повращала глазом, отпустила. Похрустела запястьями, дёрнула себя за каждый палец по очереди.
Глубоко вдохнула — и счастливо, заливисто рассмеялась.
Радость пузырилась внутри, кипела в крови, вырывалась наружу сияющими всплесками силы. Духи порхали вокруг, ловя эти капли, суетясь и завидуя:
— Пусти!
— Хватит с тебя…
— Не жадничай, не жадничай!
— Убери это всё, ты её испортишь!
— Она нам нравится…
Женщина хохотала и отмахивалась от них, как от надоедливых мух.
Потом одна муха влетела ей в рот, ввинтилась в горло, распушилась в лёгких. Тогда женщина вдруг подавилась смехом, обмякла — но мгновение спустя покачнулась и выпрямилась снова.
Она посмотрела на свои руки строго, и чёрные ногти втянулись в пальцы, нежно-розовые пятна на измазанных бурой кровью руках. Содрала ботинки и носки, закатала штаны и подштанники, провела пальцами по монеткам-чешуйкам, укоризненно цокнула языком. Серебро сбежало вниз, закрутилось браслетами, обняло женские запястья.
— Мы обещали, — сказала она недовольно.
Вокруг рассыпались смешки, и женщина топнула ногой, щёлкнула пальцами, ударив в воду десятками крошечных молний.
Потом она села в снег на самом краю купели. Щёлкнула по клюву особенно любопытную птицу.
— Люди создали интересное волшебство, — задумчиво произнесла женщина. — Оно называется те-ле-ви-зор. Мы хотим посмотреть?
Птицы загалдели все разом, а рыбы едва не выпрыгивали из воды от любопытства. Женщина поправила шарф, размяла пальцы — и положила ладонь на взволнованную водную гладь.
Пляска серых трескучих точек на воде. На мгновение — цветные полосы: жёлтый, циановый и маджента, разрезанные чёрно-белыми прямоугольниками. Снова серый песок, писк — и картинка, искривлённая волнообразными помехами, похожими на текстуру дерева.
…плотное пряничное тесто. Сухие руки с выпуклыми синими венами, с силой вымешивающие тесто. Деревянная палочка, быстрые движения. Крупная деревянная печать, небрежно присыпанная мукой.
Тёплое чувство внутри. Смущение, нежность, запах сливок и тяжёлый бабушкин парфюм, бульканье ягод в кастрюле.
— Ну-ка не воруй крем, безобразник!
Шлёп!
Помехи, цветные полосы — и кадр сменился.
…липы в самом цвету. Дождь льёт с такой силой, что на дорогах собираются реки. Мальчишки бегут по течению вверх, хохоча и прикрывая головы куртками, растянутыми, как воздушные змеи. Жмутся на крыльце прохожие, поглядывают вверх и на часы.
Выстрел силой вверх — и она раскрывается над головой непроницаемым воздушным куполом. Такая глупость, мелочность, пустое бахвальство! Но как это сладко, как растекается внутри удовлетворение и гордость, как греется на груди Орденский знак!
Дождь бьёт тугими сильными струями, вода несётся по дорогам, льётся в туфли, вцепляется в штаны тяжестью. Липы цветут, машут цветами и крыльями, роняют на воздушный зонт сердечки-листы.
Цветные полосы, помехи — и кадр сменился.
…безумное кружение городской карусели, лампочки, огоньки, одуряющий запах воздушной кукурузы и карамели, флажки, музыка…
…фотография в чёрной рамке, витые свечи, серебряные знаки, пустые слова, слёзы горькие-горькие, стыдные, но всё равно текут…
…отёчная рука, синяя, почти багровая, изогнутая у запястья странно, а молоденький целитель такой смущённый, неуверенный, смешной, как будто никогда раньше не видел перелома…
…белый потолок, сбитое дыхание…
…лупоглазая лягушка на ладони…
…синий свитер с горлом, растянутый и колкий, пропахший дымом и курами…
…крупный песок на ногах…
…расфокусированные глаза напротив…
…скрип карандашей, мучительно громкие часы…
…качель под старым деревом…
…свечи, благовония, свечи…
…вращающееся колесо велосипеда…
…светящаяся вода…
…вода.
Когда мальчик Луонэ отчаялся, он кричал небу о несправедливости, и небо ответило ему.
— Мы исцелим её, — обещали ему голоса.
— Только мы и можем это…
— Мы подарим ей долгую жизнь.
— Мы осыпем её серебром.
— Мы дадим ей силу, и магию, и власть.
— Это будет нашим подарком…
Тогда мальчик Луонэ отдал себя духам, стал для них сыном и домом, позволил себе уйти в темноту небытия. Кровь его стала дивной водой, и сам Сай-я-линь вошёл в оставленное тело, чтобы вспомнить, что это значит — быть живым.
???
— Мне обещали ответы, — сказала женщина.
Её голос звучал надтреснуто и странно, а губы дрожали, кривились и казались бледными, почти белыми, точно у мёртвой.