Дивные земли

Всё это произошло очень быстро, раньше, чем сердце успело грохнуть тревожным лишним ударом — но это, конечно, не может оправдать то, как меня подвела наработанная многими годами тяжёлой службы инквизиторская выучка.

Я позорно расслабилась в этом проклятом Дивноводном. Размякла! И теперь, вскочив, рванула с рук серебро, которого там больше не было, — и потеряла драгоценные секунды на то, чтобы нащупать своей волей другое, то, что было подарено рыбами и осталось навалено неаккуратной кучей в алюминиевом тазу.

Серебро отозвалось мне охотно, слилось в жидкую дышащую массу, выстрелило шипами. Они прошили насквозь занавески, ударили в окно, взлетели ввысь — и раскалёнными иглами пикировали в снег на дворе.

Стекло в моём изменившемся восприятии разлеталось по комнате медленно-медленно, будто в толще воды, в странном безвучном мире.

На самом деле всё это заняло от силы несколько секунд. Шрапнелью разлетелись из взорванного стекла птицы, грохнуло моим серебром, зазвенело по полу. Соня шарахнулась в сторону так, что свалилась с табуретки.

— С-с-сука, — прошипела я, выглядывая в раскуроченное окно.

Стекло блестело под ногами и скалилось зубами-осколками из рамы. Разрезанные занавески шелестели жалобно, игривый зимний ветер насыпал летучей позёмки мне в волосы и за воротник.

Птиц не было видно. Я прикрыла глаза и позволила серебру стечь на пол.

— Натлексевна, я… я… я не хотела! Тупица, — девочка чувствительно стукнулась лбом о собственный кулак. — Тупица, тупица…

— Так бывает, — тяжело уронила я, обрывая поток бессмысленного самобичевания. У меня чуть подрагивали руки, и я сложила их на груди. — Прекрати немедленно.

Соня сгорбилась, сжалась. Она сидела на полу, обняв руками колени и спрятав лицо. Эфир горчил от задавленных злых слёз.

Нестерпимо хотелось выгнать эту дурищу взашей, вернуть амбициозной мамаше с наказом увезти девицу в город к инквизиторам, пока её не сожрали местные рыбы — или кто там ещё бывает кроме рыб! Почему же дар так редко приходит вместе с терпением им овладеть так, как должно! Сейчас вот подойти, поднять её за шкирку и встряхнуть как следует, чтобы…

Наташа. Это ей пятнадцать лет, а не тебе.

— Так бывает, — повторила я, успокаивая дыхание и постепенно смягчаясь. — Это неприятное происшествие. Ты потеряла контроль и позволила своей силе выплеснуться. Это недопустимо, но… — я глубоко вздохнула, — по правде говоря, это случается почти со всеми.

Она спрятала нос между тощими коленями и натянула рукава свитера на кисти рук, и моё сердце окончательно растаяло.

— Эй, — я присела на корточки рядом с ней. Под тапками хрустнуло стекло. — Знаешь, один мой товарищ, Пашка, однажды заскучал на публичной лекции и взялся считать ворон. Раз ворона, два ворона, сидят на дереве за окном. Три ворона, четыре ворона. Пятая ворона, только почему она на подоконнике, разве вороны так делают? Шестая ворона, седьмая, восьмая. Пятнадцатая. Пашка что-то сообразил только тогда, когда очередная ворона появилась на голове магистра. Тот убрал всех лишних ворон и торжественно объявил, что Паша очень одарён и в ближайший месяц направит свой дар на свечную службу.

Очинка свечей при церкви имени Анны Учтивой, крупнейшей в Вежске, была занятием нудным и воспитывающим в учениках благочестие.

— А я как-то сняла с наставника штаны, — хмыкнула я.

Соня наконец-то подняла на меня глаза, казавшиеся теперь огромными на фоне пятнистого лица.

— З-зачем?!

— Низачем… я даже не смогла сказать, о чём думала и откуда мог взяться такой импульс… к счастью, ничего ужасного не случилось. Мой наставник носил подштанники.

Соня хихикнула и смешно потёрла пальцами нос. Я встала первая, подала ей руку.

— Птиц нужно выловить, — строго сказала я.

— А они не… ну… сами?

— Может, и «ну сами». Но оставить их просто так — безответственно.

Вернее всего, ученическая поделка развалится уже через десять-пятнадцать минут — так это бывает обычно; стабилизация изменений — отдельный, довольно сложный навык, требующий точного владения волей. Конечно, большого вреда от этих бумажных птиц тоже не будет: импульса было достаточно для того, чтобы разбить мне окно, но что-то большее? Разве что напугают кого-нибудь или продырявят теплицу. И всё же это не значит, что этому недоразумению можно позволить просто так болтаться по посёлку.

В конце концов, ответственность за каждое своё действие — главное, что мы должны прививать ученикам. Однажды это может уберечь людей от чего-то куда худшего, чем какие-то бумажные птицы.

Поэтому я велела:

— Одевайся.

И сама распахнула шкаф, выискивая на полках что-нибудь тёплое.

— Нашей первой задачей будет почувствовать порождённое твоим вмешательством возмущение эфира, — мерно рассказывала я, роясь в коробке с носками и колготками. — Затем каждую из этих поделок нужно будет найти, обратить на них свою волю. Они созданы из твоего сиюминутного желания, сейчас тебе предстоит найти в себе это желание и усмирить его… и так около тридцати раз.

— Тридцать раз?..

— Тридцать два, — чуть подумав, уточнила я. — Я ощущаю эхо тридцати одного движения карандаша, это значит — тридцать две птицы. Ещё вопросы?

Она сникла:

— Нет, Натлексевна.

Я кивнула. Что ж, в преподавании магики значительную роль занимает воспитательная часть. С этим ничего нельзя поделать, даже если мне это не слишком-то нравится.

Птицы… ученическая поделка, ничего серьёзного… но та подвеска, которую Соня сделала перед зимними праздниками, светилась очень долго. Мне стоит взять пару колб ляписа, на всякий случай. И, наверное… серебро.

Моего серебра, Орденского, теперь не было: оно всё без следа утекло в дивную воду. Рыбы принесли мне другое, новое — больше и ярче прежнего. Я не трогала его раньше, не привыкала к нему, но сейчас оно отозвалось очень легко и ощущалось… знакомым.

Это всего лишь серебро. Металл, и весьма чистый: я ощущала только небольшие примеси меди и цинка. Само по себе серебро не может нести в себе ничего дурного.

Решив так, я собрала его в тяжёлые браслеты, обруч на шее и бусины в волосах; серебро охотно текло ко мне, льнуло к рукам, ластилось. Я ещё раз обвела вниманием комнату, выискивая пропущенное, но нашла только один упрямый фрагмент.