Страница 58 из 106
Это было кольцо. Оно всё ещё лежало в тазу, посверкивая из тени. Кольцо как кольцо, совершенно обычное, вероятнее всего, обручальное — такие привозят в Ложу ящиками, и нет работы нуднее, чем благословлять их все долгим брачным экзорцизмом.
Нахмурившись, я взяла его рукой, цокнула ногтем, покрутила в пальцах. На внутренней стороне — переплетённые буквы, «СЕ»…
Я снова тронула кольцо силой, и оно охотно влилось в мой браслет.
Серебряное кольцо. «СЕ». Это как будто бы что-то значило, я где-то слышала про…
— Натлексевна?
— Иду!
Нужно запомнить эту мысль.
???
К сожалению, созданным Соней птицам позабыли объяснить, что спустя пятнадцать минут им надлежит развеяться — равно как и то, что с их стороны было бы вежливо по крайней мере держаться стаей.
Я раскинула сетку чувствования сразу за калиткой, вдохнула полной грудью, до мурашек вбирая в себя искусственные волнения эфира. И едва сдержала стон: белые точки были раскиданы по всему Дивноводному и светились так ярко, что на самостоятельное развеивание Сониной воли пока нельзя было надеяться.
Девочка, конечно, пока не могла сделать так же: эта практика требует удержания в сознании сложного композитного глифа. Но Соня умела слушать, с ней говорил ветер, и первую из птиц она нашла сама всего лишь за несколько минут.
Вблизи «птица» больше всего была похожа на бумажный шарик с перистыми крылышками. У этого создания не было ни глаз, ни даже головы, но всё равно казалось: она на нас смотрит. И, возможно, немного посмеивается, потому что ни улетать, ни даже встревоженно кричать она не собиралась.
Я показала Соне изгоняющий жест и поправила постановку пальцев. Фигура птицы чуть заметно дрожала от напряжения эфира: природа сопротивлялась странному, ненастоящему, противному сути вещей изменению. Чтобы вернуть такую поделку в естественную форму, нужен только короткий толчок, но для начинающего и это сло…
— Так?
…жно.
— Да, — слишком резко кивнула я. — Прекрасно. Подбери бумагу, не будем мусорить.
Это, кажется, далось Соне больше, чем само изгнание: пришлось глубоко забраться в снег.
Ещё одну «птицу» она нашла близ перекрёстка и развеяла одним коротким движением воли. Третья сидела на дереве — и Соня, обнаглев, сперва швырнула в неё снежком, а силу выплеснула, как следует прицелившись: всё для того, чтобы не снимать потом бумагу с ветки.
— Очень хорошо, — сдержанно сказала я. — Осталось ещё двадцать девять.
Должно быть, я плохой учитель. Дурная наставница, не умеющая разделить чужой успех и почувствовать его, как свой собственный. Должно быть, во мне слишком мало любви и слишком много порока — но тем вечером, бродя по Дивноводному в поиске дурацких бумажных птиц, я думала только о том, что у меня всё-таки мёрзнут руки.
И ещё ждала, с тошнотворной жадностью ждала, когда эта чересчур талантливая девочка наконец-то выдохнется и попросит помощи и пощады.
— Надо было термос взять, — деловито заметила Соня, расправившись с семнадцатой по счёту птицей и даже не запыхавшись. — И фонарик. А то скоро совсем стемнеет.
— Внутренний свет ничем не хуже внешнего, — сказала я. Я очень надеялась, что звучу наставительно и строго и что у меня не стучат зубы.
— Ой! А у вас ведь окно осталось разбитое! Всё тепло выдует.
— Выдует, — мрачно согласилась я. — Служителю часто приходится выбирать между личным удобством и общественным благом. Мы не можем подвергать людей опасности из-за разбитого окна.
— Не такие уж они и опасные…
— Такие инциденты привлекают гостей. Я несу за это ответственность, а даже минута промедления может стоить кому-то жизни. Однажды у меня на руках умер ребёнок, потому что какой-то придурок не пропустил на дороге инквизиторскую машину.
Соня поджала губы и отвернулась, с преувеличенным вниманием высматривая очередную птицу.
У того придурка отобрали права потом, был суд… не знаю, чем он закончился, я не узнавала. Не хотела знать. Четырёхлетней Кате было всё равно: гость кинулся на неё, когда мы взбегали по лестнице; я пыталась остановить кровотечение и додержать её силой до скорой, но повреждения оказались слишком глубокими. Если бы мы приехали хотя бы на полминуты раньше…
Костя тогда сказал, что я бесчувственная. Потом, конечно, извинился.
Тонкая полоска бумаги, бывшая только что птицей, спланировала в снег, а вот по её соседке Соня промахнулась — импульс воли прошёл левее и ниже взлетевшего создания. Я зло ударила серебром, прошив маленькую белую фигурку шипами-нитями, тянущимися из моих браслетов.
Эфир дрогнул, и птица разрушилась с тихим хлопком.
— Я бы попала! — обиженно буркнула Соня.
— Действуй. — Я втянула обратно серебро и покрутила в пальцах бумажную полоску. — У тебя их ещё больше дюжины.
Она насупилась, прикрыла глаза, прислушиваясь и выискивая следующую птицу, а я украдкой перевела дух. Браслеты на руках едва заметно пульсировали, будто внутри них медленно билось сердце. А может быть, мне казалось так, потому что моё собственное сердце часто и сбивчиво стучало где-то в горле, купаясь в подступающей тошноте.
Зря я это сделала. Даже если бы Соня промахнулась во второй раз, не случилось бы ничего ужасного. И я могла бы не черпать серебро, а использовать тот же отпускающий ритуал, который сама же и показала ученице — это проще и бережёт силы.
Но я не привыкла беречь силы. Силы во мне всегда было достаточно…
— Приходи, — шепнула мне свёрнутая на ладони бумажка. — Приходи к нашему ключу, приходи сегодня. Ты же видела, сколько в нас силы? Могут ли твои люди поднять на ноги калеку? Они отказались от него…
— Они отказались от тебя…
— А теперь они зависят от тебя. Задают вопросы. Смеют приказывать. Хотят знать, что случилось… и почему… и где граница их мира и нашего…
— Кто дал им право спрашивать?
— Кто дал им право требовать у тебя?
— Как они осмелились?!
— Но если ответы нужны тебе…
— Приходи. Мы не будем говорить с ними, но ты — другое дело… Ты нравишься нам. Это тоже будет подарок. Приходи…