Страница 53 из 106
Кап, кап — алое поверх грязно-жёлтых потёков на фаянсе. Я снова окунула нос в холод, пошатнулась, упёрлась свободной рукой в стену. Мутило, и чем дальше — тем больше. Во рту уже собрался кисло-отвратительный вкус тошноты.
Могу ли я вообще ещё хоть что-то? Что мне осталось, если даже послушать следы — слишком много? Я посвятила служению пятнадцать лет своей жизни, я отдала ему себя целиком, и вот это — всё, чем ответило мне Учение? Жалкие капли силы, едва отличающие меня от простого человека! Неужели благодарность за годы верности — знание черт и экзорцизмов да умение читать Уроки?!
Это Вера Павловна могла, может быть, «не алкать». Она и не алкала, во имя Плана — ни амбиций, ни старания, ни дара, всего-то четвёртая ступень! Она, может, и не заметила, что чего-то лишилась. Что умела свечи жечь и говорить с одухотворённым лицом, так и занимается этим дальше. Но я-то знаю, как много всего лежит за этими пределами. Я была полна чувствованием, я знала эфир во многих его слоях.
И что теперь? От многих лет ограничений и всего — заслуженного! — могущества мне оставили только тошноту, пустоту и капающую в дешёвую раковину кровь.
Пусть посмотрит мне в глаза тот, кто считает это справедливым.
Я с трудом распрямилась. Уставилась в зеркало. Нос покраснел, по лицу — пятна. Подбородок всё ещё бледный от холодной воды, и по нему — снова струйка крови. Кровь багровая, густая, благородного цвета с рубиновым отблеском… капля катится медленно-медленно, важно, неумолимо… так лавовый поток сходит по склону.
Раковина журчала уныло.
Вдох — выдох. Прикрыть глаза, обратить взгляд вовнутрь. Физическое тело — всего лишь материя, отражение духа и Плана, и за внешним несовершенством всякий служитель умеет найти красоту или порок. В эфире мы видим не самих себя, а лишь тени своего влияния на мир, но боль и кровь — такие же тени. Достаточно нащупать то, что похоже на иглу и ранит сильнее с каждым новым вдохом. Обхватить своей волей. Сосредоточиться. Дёрнуть.
Вдох — выдох.
Я открыла глаза. Комната вращалась, свет бил в лицо так, что в голове что-то взрывалось. Кровь стала странной коричневой коркой, ссохшейся прямо на мокрой коже; вода стекала по шее вниз, в ворот изгвазданного свитера, коса растрепалась, отдельные волоски неопрятно прикреились ко лбу.
Вид — краше в гроб кладут. Я точно знаю: перед своими похоронами я накрасилась.
Вдох — выдох. Я снова прикрыла глаза, спасаясь от слишком яркой лампы и укладывая внутри муть, и снова подставила ладони под кран. Вода собиралась лужей, мутнела…
Это так красиво. Мягкая рябь, совершенство формы. Может ли хоть что-то в мире быть красивее воды?
Вода всколыхнулась, польщённая. Засветилась мягкими цветными всполохами.
Не знаю, что двигало мной. Может, это была болезнь, тошнота, муть в голове; может, это что-то живое во мне наконец вырвалось из брони; я не знаю — но я сказала негромко:
— Это несправедливо.
И вода отозвалась мне эхом:
— Несправедливо. Несправедливо… несправедливо…
— В тебе много силы, — шепнула вода. — В тебе должно быть много силы, ты создана для неё, тебя она выбрала, тебе она подчинилась… только где теперь она вся?
— Много силы… много силы…
— У тебя её отняли? Вот так просто? Пришли и забрали? Они не понимают!
— Жадные глупые люди…
— Это всё ещё можно исправить. Не поздно исправить.
— У тебя болит голова. Нам так жаль… ты устала. Ты выпита до дна, а они даже не умеют найти применение тому, чего тебя лишили.
— Они не стоят тебя. Они не понимают. Всего лишь простые люди…
— Тебе нужно другое.
— Ты достойна другого.
— Мы понимаем.
— Мы вернём тебе то, что у тебя украли…
— Это совсем не сложно. Просто возьми.
Я вздрогнула, распахнула глаза и резко развела ладони.
Бензиновые капли ударили в фаянс и разлетелись шпарящими искрами. Тонко зазвенели трубы, затянуло дымкой зеркало. Я тёрла его с остервенением, пока стекло не научилось наконец снова быть прозрачным.
В зеркале отражались мои огромные зрачки и лунная дымка вокруг.
Я отшатнулась, врезалась в ведро в углу и чуть не упала. Пальцы сами собой сложились в правильный жест, губы шептали экзорцизм. Всполохи света ворчали: зачем ты ослепляешь себя, глупая? — но я повторяла заученные слова снова, и снова, и снова, пока в комнату не вернулись потрескивание лампы и журчание воды, и зеркало не стало снова обычным плохоньким зеркалом с ржавыми пятнами по краю.
Кровь перестала. Лицу вернулся цвет, тошнота улеглась, и даже сила текла во мне, как прежде, будто не было перенапряжения из-за ерунды; в голове — ясность, в руках — ни следа дрожи.
Только пятна со свитера никуда не делись, и в затенённых углах туалета мне чудились завихрения.
— Я ничего не сделала, — сказала я им, стараясь вложить в голос всю ту твёрдость, которой во мне не было. — Я ни о чём не просила!
Это не… это не преступление. Я не совершила дурного. Я не черпала неблагую силу из пустой слабости. Я ничего не сделала!
Вода била струёй в раковину. Вода молчала. Простая холодная вода, никакого света, никакой силы, никакого голоса.
Никаких рыб — но, выходя из туалета, я всё равно слышала дрожащее:
— Это подарок…
Юрий Валентинович ждал меня в коридоре, подперев спиной стену и крутя кольцо с ключами на пальце. Меня он оглядел с большим подозрением, как будто ожидал, что ни на что не годная служительница грохнется в обморок, и ему придётся тащить её к врачу вместо того, чтобы заниматься своими инспекторскими делами. И спросил он безо всякой уверенности:
— Нормально?..
— Издержки профессии, — сухо сказала я. — Ну, что тут у вас?
???
В комнате чудесным образом исцелённого Василия Аркадьевича Горбунова не обнаружилось ничего особенно интересного. Обычный не слишком ухоженный номер в провинциальной гостинице, видевшей ремонт не позднее, чем пятнадцать лет назад: кровать, стол, пара тумбочек, массивный шифоньер — все из одного дерева, а вот стул — совсем другой и в яркой обивке. На вытертом ковролине след убранного кресла. С санузла снята дверь, на кафеле толстый резиновый коврик, полотенцесушитель плотно обёрнут тряпками. В круглых плафонах люстры собралась дохлая мошкара — похоже, их не мыли с прошлого лета.