Дивные земли

Я ещё раз обошла кругом инвалидное кресло, стараясь разобраться в буйстве эмоций. Служителям бывает сложно понять следы спокойных, уравновешенных людей; они быстро смазываются, путаются друг с другом и становятся белым шумом. Ещё сложнее может быть исследовать стадион на утро после матча за чемпионский титул — в таких обстоятельствах нижние слои эфира становятся похожи на фарш. Василий был здесь один, но наследил так, что от его чувств у меня разболелась голова.

— Кофе, — деловито сообщил инспектор, старательно обнюхав носки.

Я раздражённо мотнула головой.

Часов у меня при себе не было — пришлось попросить у инспектора. Я подцепила ногтями колёсико, набросила петельку своего внимания на минутную стрелку, прикрыла глаза.

Тик, тик — мягко щёлкает стрелка. Время течёт сквозь меня. Тик, тик. Вдох — я наполняюсь воздухом и эфиром, мир вокруг меня подёргивается дымкой чувствования, стрелка отмеряет четыре удара. Тик, тик. Выдох — время течёт…

Я мягко крутанула колёсико, и слои вокруг меня сдвинулись.

Тринадцать часов. В холле пустота — и я могу привыкнуть к тому, как здесь звучит тишина. Девушка за стойкой фонит скукой и вялым раздражением; она никак не может усесться удобно и то перекладывает ноги одну на другую, то пытается уместить их на корзину для бумаг, то скидывает туфли и подкладывает пятку под бедро. От слишком яркой лампы у неё слезятся глаза, а от влажности и шпарящих батарей кудрявятся волосы у висков.

Дышат стены, мягкими волнами накатываются друг на друга слои эфира. Я дышу тоже.

Тринадцать десять… Тринадцать пятнадцать… Тринадцать двадцать… Тринадцать двадцать три: в холл выкатывается постоялец в кресле.

Он в хорошем настроении, вполне бодр, шутит; девушка натужно смеётся. Он называет её «Любочкой» — я могу это расслышать и почувствовать, как недовольно дёрнулись уголки губ. Василий просит кофе и что-нибудь сладенькое, Люба приносит из комнатки в подвале парующую чашку и сочник.

Сочник вчерашний, кофе переслащён, Василий очень благодарен. Люба с облегчением вздыхает, когда он откатывается в сторону, и снова пытается уложить ноги под стойкой.

Эфир помнит волнующуюся серость в теле мужчины.

Тринадцать сорок пять. Василий смотрит в окно, иногда отвлекаясь на то, чтобы пригубить кофе. Он расслаблен и смотрит на птиц, разум спокоен и тих, человек никуда не торопится и ничего не ждёт.

Потом… тринадцать сорок шесть… секундная стрелка на часах не настраивается, а я хотела бы посмотреть детальнее…

Потом Василий удивляется. Его внимание направлено вовне, куда-то за окно, и удивление явное, очень чистое, без примеси испуга. Скорее он будто увидел старого друга, которого никак не ожидал здесь увидеть.

Или прекрасную сияющую птицу, маленькое чудо, которое кажется миражом.

Вслед за удивлением тянутся любопытство и жадность. Василий потянулся к окну — наверное, хотел рассмотреть увиденное получше. И вот в этот момент, в тринадцать сорок семь, он, должно быть перевернул чашку.

Меня швырнуло в такую безумную смесь эмоций, что я покачнулась и с трудом вспомнила, что стою. Боль — раздражение — злость — страх? шок? неверие, густо замешанное на надежде. Снова боль, много боли. То ли радость, то ли ужас. Отчаянная жажда действия. И… благодарность? А потом…

— …лексевна!

Удерживать концентрацию становилось всё сложнее, и короткий окрик разбил её окончательно. Я бросила пару нехороших слов, мир качнулся, локоть прострелило — и только тогда я сообразила, что Юрий Валентинович жёстко держит меня за предплечье, а на линолеуме под ногами блестят крупные багровые пятна.

Я поморгала, качнулась с ноги на ногу, возвращая себе чувство равновесия. Штормило, в висках — пожар. Глаза резало светом, от чего передо мной плясали чёрные мухи.

Багровые пятна на полу.

Я торопливо утёрла запястьем нос. Кровь осталась на коже широкой тёмной полосой.

Я ведь не делала ничего такого! Это всего лишь диагностика, я могла это ещё в ученичестве! Неужели после ступеней служителю так мало остаётся от прежнего могущества? Неужели это всё, что я теперь могу?..

— Я не думаю, что был подлог документов, — хрипло сказала я, выдёргивая руку из хватки Юрия Валентиновича и резким движением возвращая ему часы. — Это не похоже на игру или что-то такое, не было планирования, не было ожидания. Была болезнь. Здесь я не понимаю подробностей, это не моя специализация, но что-то серьёзное. Он был шокирован, когда понял, что может стоять.

Он был не в себе, откровенно говоря. Носки сдирал с такой агрессией, словно это они были во всём виноваты. А штаны оставил, хотя на них кофе-то было больше. Негативные эмоции смыло эйфорией.

Инспектор посмотрел на меня с сомнением, медленно кивнул и отошёл, давая мне возможность привалиться к стене и неловко тронуть нос пальцами.

— Э-эй! Любовь… Марковна, если не ошибаюсь? — Юрий Валентинович постучал по гостиничной стойке. Девушка смотрела на меня с расширенными от ужаса глазами, как будто никогда раньше не видела текущую из носа кровь. — Расскажите-ка, чем Василий занимался.

— Гулял, — неуверенно сказала она. — Ну, жена его с ним. В ваннах у них было какое-то расписание. Марфа Валерьевна, вроде как, в частном порядке делала ему электрофорез.

— У Марфы Валерьевны есть медицинское образование?

— Ой, это я не знаю. Я путаю, наверное. А вчера они к ключу ездили! Раньше жена воду в бутылках покупала, а тут они то ли окунались там, то ли что.

— А сегодня он встал?

— Ну… выходит, так?

Юрий Валентинович крутанул ручку, а потом повернулся ко мне с сомнением:

— Эффект плацебо?

Я пожала плечами и снова протёрла под носом. Кровь всё текла и текла, а я никогда не слышала, чтобы плацебо поднимало из инвалидного кресла парализованного человека.

???

Кровь смывалась плохо.

В общем санузле на этаже тонкой струйкой текла холодная вода, а горячая оказалась слегка тёплой и ржавой. Я сложила ладони лодочкой, подставила под струю. Пальцы быстро немели.

В мутном зеркале я казалась персонажем детской страшилки: размытая бледная фигура, бурые потёки крови по губам и подбородку, тёмные пятна на свитере. Нужно будет замочить и попробовать вывести. Содой, может… от перекиси шерсть, наверное, выцветет.

Подбородок жалко дрожал от ледяной воды — по крайней мере, я надеялась, что от неё.