Дивные земли

Пока я оглядывалась, инспектор деловито натянул перчатки. Я покачивалась с носка на пятку, вслушиваясь в странную силу, снова бегущую по моим венам. Я не могла услышать в ней ничего чуждого, странного, и от этого внутри собиралось тянущее нервное ощущение.

Знаю ли я, откуда обычно берётся моя сила? Из эфира… но дивная вода и есть эфир…

Юрий Валентинович тем временем заглянул в шкаф, приоткрыл окно, пролистал лежащую на прикроватном столике книгу.

— «Убийство в толпе», — хмыкнул инспектор. — Вы читали?

— Нет.

— Напрасно! Один из лучших детективов Владиславы Зуевой, на мой вкус. Пятьдесят четыре свидетеля, но никто ничего не видел. Напоминает кое-что, не правда ли?

Я закатила глаза. Юрий Валентинович любил изображать из себя наставника молодёжи и припоминать абсурдные байки, и я уже привыкла снисходительно пропускать пустую болтовню мимо ушей. Но если он сейчас попробует предположить, будто чета Горбуновых вступила в преступный сговор с населением Дивноводного с целью сокрытия убийства приезжего журналиста — я могу не сдержаться, видит Бог. Нервы нынче не самая сильная моя сторона.

— Хотите, я вам стульчик принесу? — с неожиданной заботой предложил инспектор.

— Давайте лучше работать.

Он пожал плечами и отложил книгу.

Комната была небольшой, и осматривать её вдвоём было не очень-то удобно. Юрий Валентинович просматривал вещи, иногда чему-то хмыкая — наблюдать за этим было неприятно. Вроде и нет ничего секретного в носках, жестяной банке печенья, резиновой груше, двух рамках с фотографиями и брошенных в пластиковом пакете грязных тряпках. Вроде и действует инспектор аккуратно, надел перчатки, не устраивает лишнего беспорядка. А всё равно по хребту неприятная дрожь, и всё вокруг хочется помыть, перестирать и протереть спиртом.

Аптечка Горбуновых занимала целую коробку. Юрий Валентинович переписывал названия препаратов, а я глубоко вдохнула, как перед прыжком в воду, и всё же заглянула в эфир.

Искушающих голосов не было. Не было ни странной мути, ни необычных знаков, ни теней, ни тьмы — только мирный, тихий эфир, хранящий в себе следы не слишком интересной человеческой жизни. Привычка, редкий смех, скука, слабое раздражение, тишина… Здесь почти не звучало несчастья и боли, но и радости и возбуждения я здесь тоже не слышала.

Если так, то Горбуновы хорошо справлялись. С аварии прошло четыре года, и первый шок, конечно, давно улёгся; сейчас я не удивилась бы, ощутив даже тщательно похороненную внутри ненависть, но ненависти не было.

От любви, впрочем, тоже мало что осталось. Так бывает, я знаю; от слабости телесной и духовной любовь тускнеет…

Я прошла от двери до кровати. Три шага или четыре поворота колеса. Я покрутилась на месте — у кровати кресло часто двигали туда-сюда снова и снова, пока не фиксировали колёса стопором.

Проход в туалет был очень узкий — наверное, поэтому дверь и сняли, но на косяке всё равно остался след от постоянного протискивания внутрь кресла. Здесь, я думаю, больного пересаживали на табурет под душевой лейкой. Эфир сохранил немного стыда, немного злости, много усталости.

Нет, я не верю, что это могло бы быть представление. Что бы ни случилось с Василием Горбуновым сегодня, это не было шоу.

— На первый взгляд довольно убедительно, — вздохнул Юрий Валентинович. Недовольно пожевал губу. — Расход таблеток почти точно совпадает с назначениями, в личных вещах ничего неожиданного, есть кое-какие специфические признаки… Конечно, нужно будет ещё проверить… И позвоню в Ёрш, Лена займётся женой. Лену мне дали в помощницы, она вроде неплохая девочка, хоть и молоденькая.

— Вы хотели бы, чтобы здесь был подлог?

Я нахмурилась. Юрий Валентинович поморщился, пожал плечами.

— Это хорошо вписалось бы в картину, только и всего.

— Какую картину?

— Ну, Наталья Алексеевна, поразмыслите сами…

Юрий Валентинович был неплохой человек, на самом деле. С придурью, конечно, но кто из нас без таковой? В его работе не обойтись без некоторого цинизма, без маленьких приятных слабостей, и манера общения была далеко не худшей из них.

Я тоже не такой плохой человек, но и придурь у меня своя, а ещё я безобразно устала от этого всего. Можно было бы гавкнуть, наверное, показательно крутануть в руках серебро… Но серебро я сейчас не носила, подбирать подходящие слова было лень, потому я просто позволила себе мгновение слабости — и отпустила всё то, что привыкла держать под контролем во имя человеческого спокойствия.

Мои глаза полыхнули противоестественным светом. Вокруг фигуры заклубились светящиеся потоки. Пахнуло озоном, ветер ударил в грудь инспектора так, что закинул галстук ему на плечо.

— Рассказывайте, — сказала я холодно.

И всё-таки собрала свою силу.

— Эк-хм… — Юрий Валентинович сбросил вниз галстук и нервно потёр грудь. — Эм-кхм. Кх-м. Если бы имели место, э-э-э, предварительные приготовления и умысел, это было бы дополнительным подтверждением моей, эм-м, гипотезы. У нас здесь наблюдается, скажем так, в некотором роде чудо. О чуде наверняка напишут в газетах… Вероятно, довольно быстро… Вероятно, это благотворно скажется на туристическом потоке… Это может быть выгодно для бизнеса… Если мы предполагаем, что Белозёровы купили землю и хотят на ней зарабатывать, а Никитины жалеют, что её продали, и заказали порочащих публикаций… такой, эм-м-м, информационный повод был бы очень им на руку.

— На руку? Чудо, по-вашему, выгодно Белозёровым?

— «Настоящее» чудо, — инспектор показал кавычки пальцами. — Чудо, которое газеты объявят настоящим.

Я скривилась, но кивнула.

— А поддельное — Никитиным?

— «Поддельное», — он снова показал кавычки. — То, которым сперва громко восхитятся в прессе, и которое потом ещё громче развенчают как враньё и мистификацию.

— И для этого пригодился бы журналист, — согласилась я.

— Да. Только он куда-то делся.

И всё Дивноводное об этом знало. Но чудо случилось всё равно.