Страница 48 из 106
Глава 13. Между строк
— …ты видела?
— Тс-с-с…
— Я вот никогда такого не видела! Всякое видела, Машк, а я-то хорошо насмотрелась, ты знаешь! В Кренске когда жили, у нас прямо в бараке нашли одержимого, его скрутили на нашей кухне, Машк! Думаешь, я не видела? Браслеты их… ещё пахнут они… падалью пахнут, Машк.
— Тш-ш-ч… ну ты специально что ли?
— Девятой ступени! Там с ними был — девятой ступени! Знаки эти их серебряные, всю кухню засыпали своей гадостью, я ещё подумала — сахар, а она жглась! Так вот, этот, кренский, девятой ступени — он был нормальный, Машк. А эта…
— Ты до плохого договоришься.
— Что думаешь, — смешок, — прибьёт меня?
— Ну уж — прибьёт…
— Вот и я думаю — побоится! Но я говорю тебе, вот это всё — это даже для орденских перебор. У неё глаза светились как, ты видела? Чистые фонари! И кожа тоже… на руках чешуя…
— Так и ступень одиннадцатая.
— И чего она из-за этого — русалочка?!
— Почём мне-то знать, что они там умеют… мне Ксенька рассказывала, она из свечи птичку сделала в одно движение. Может она и себя умеет — в рыбу? Мало ли что!
— Человека! В рыбу!
— Ну, такое себе, да…
— Ты себя успокаивай сколько хочешь, а я Пётрвасильичу сказала прямо: хоть стреляй меня, а Володя на её уроки больше ходить не будет. Пусть на второй год оставляют. У меня всего один ребёнок, чтобы бешеной бабе его скармливать! А по весне эта уедет, да и всё на том.
— Это если уедет…
— Уедет, уедет.
— Ох, Танечка. Ты мне вон говоришь себя не успокаивать, так и ты тогда головой подумай! Правильно Игнатьевна тогда сказала, зря её к шаману потащили, пусть бы и сдохла. Димка написал бы что-нибудь, ну, что там пишут, сердце там или пневмония… а теперь-то…
— Да с чего бы ей не уехать!
— Дура ты, Таня… А Пётр Васильевич что сказал?
— Сказал — подумает…
Я усмехнулась и покачала головой. Русалочка, надо же.
Женщины так и судачили на крыльце церкви, то увлекаясь, то переходя на встревоженный шёпот. Одна из них, повыше и погромче, «Танечка» — бурно размахивала руками; вторая, пониже и поплотнее, «Машка» — тревожно обшаривала взглядом площадь.
На двери никто из них не смотрел. Я стояла в тени массивного церковного канделябра, слушала досужие поселковые сплетни и ждала, пока темноту свечной развеют яркие лампы люстры и Вера Павловна пригласит всех внутрь.
В прошлую седмицу я не была на службе — я даже не уверена, что она тогда состоялась. Сама я тогда бродила тенью среди снега и кедров, погруженная в беспамятную дымку нечеловеческого чувствования.
Это было всего неделю назад, подумать только. Для меня с тех пор случилось столько всего, что прошло будто бы не меньше полугода, а вот для сплетниц Дивноводного новость не успела пока устареть.
— А Тамара Львовна, ты слышала, Машк? В доме заперлась! Сказала, пока эта не уедет, так и не выйдет. И весь забор увешала колокольчиками
— Ну она всегда была с придурью.
— Придурь или нет, а колокольчиков я у неё купила дюжину… это шаманские ещё, Уэмо сам их делал. Таких и не будет теперь больше. Да упокоится в мире…
— Да упокоится… Дюжину взяла, говоришь? Я бы может пяток, на всякий случай. Дорого заплатила?
Подслушивать — негодное занятие; даже слова, сказанные тебе открыто, не всегда можно понять верно, а слова украденные сознание легко превращает в ложь. Вот и сейчас я думаю, что «Игнатьевна» — это Зоя Игнатьевна, радушная соседка из дома напротив, та, что шипела на Андрея Андреевича, что он недостаточно меня боится. Но мало ли на самом деле в посёлке женщин с таким отчеством?
И кто-то из них предпочёл бы, чтобы я умерла. Впрочем, это был не первый раз, когда мне желали смерти.
«Димка», который «ну что-то там напишет», — это, конечно, мой Дима, фельдшер Дивноводного. Я вполне уверена, что он мог бы придумать что-то лучше пневмонии, он вообще мастерски умел ругаться медицинскими словами. И Вера Павловна, конечно, подписала бы то, что ей скажут.
А колокольчики — это, наверное, те же, что висят на мосту через ручей и позвякивают, даже когда нет ветра. Говорят, будто вейские колокольчики звучат, когда их касаются духи. А в Дивноводном хорошо дышится; Дивноводное нравится духам.
«Пусть бы и сдохла». Я знаю, конечно, что люди боятся инквизиторов. Но разве ведь настолько, чтобы обойти служителя стороной и оставить умирать?
А ещё — с чего бы мне не уехать?
Я ведь в Дивноводном по назначению. И чьё бы оно ни было, службы знанием или Тайной полиции, моя работа здесь не бесконечна. Пройдёт несколько месяцев — и я уеду отсюда навсегда. Вернее всего, не успев даже попробовать знаменитых магнитных ванн, закрытых в несезон.
Болтовня на крыльце прервалась, а потом громкая «Танечка» принялась бурно рассыпать вопросы и сожаления вперемешку.
— Не могу сказать, — строго сказал Юрий Валентинович. — Вы можете сделать официальный запрос…
— Ой, ну уж, запрос! Мы же по-соседски! Сто лет у нас никто не терялся, да и где тут теряться, места-то совсем тихие!..
— У вас не найдётся чистого платка?
— Ну, конечно, конечно. Ма-ашк?!
— Держите.
Я выглянула из-за двери. Юрий Валентинович, неуклюже зажав портфель между коленями, тёр платком стёкла очков.
— Если вы хотите помочь расследованию, можете рассказать мне про охоту, — сухо сказал инспектор.
— Охоту?.. Да вы что, у нас и не охотятся.
— Зимой?
— Да и летом…
— Я слышал, к посёлку выходят хищники.
— Болтовня всё! Россказни для приезжих. Машк, сейчас половина только? Тамара Львовна же сразу за поворотом живёт, успеем к ней до службы.
— А?..
— К Тамаре Львовне, Машк! Пойдём, пока доковыляем по этим сугробам! Чего-то Андрюша не выехал сегодня, а без трактора-то… доброго дня, господин инспектор!
И женщины заторопились вниз по ступеням.
Юрий Валентинович проводил их долгим взглядом и надел очки. Аккуратно сложил платок пополам, а затем ещё раз пополам; спрятал его в карман. Какое-то время он смотрел в пустоту, а я смотрела на него.
Охота-то тут при чём?
Обсудить это с инспектором я не успела. Вера Павловна отворила двери, и я поспешила выбрать для себя стул в тени от колонны.
???
Мне было не привыкать к шёпоту за спиной.