Дивные земли

Школьницей, когда я столкнулась с этим впервые, я старалась разъяснить шепчущимся, почему в их тревогах нет никакого резона. Служители отметили меня в четырнадцать лет, я начала брать уроки и делала первые успехи — и мои глаза быстро приобрели рассеянное мягкое мерцание, похожее одновременно на сияние болотного светлячка и блеск мыльного пузыря. Так через меня выглядывал в мир эфир, а я пока не могла достаточно контролировать своё умение.

Люди боятся таких глаз. Я слышала, будто они «рыбьи», «неживые», «как у стеклянной куклы». Ещё говорят, что у одержимых бывают такие же глаза, и будто не сразу можно сказать, получится ли из человека служитель или чудовище.

Ещё люди знают, что даже в самом начале обучения все мы кое-что можем. Моё слово уже тогда весило больше, чем слово обычного человека; понимание этой власти и ответственности приходит много позже силы. Моё дежурное «будь здоров» однажды излечило от простуды одноклассника, и он мог бы поблагодарить меня за это. Но он испугался. Всего за несколько мгновений до этого он сказал «чтоб ты сдохла» и чихнул — а теперь, видимо, представил, что было бы, если бы я ответила иначе.

Тогда за спиной стали шептаться. Болтали разную ерунду, и я знала, что это ерунда, и знала, что она не должна меня трогать. Но между лопатками всё равно бродило неприятное чувство, какое бывает, если ты увидел большого паука, а потом потерял его из виду.

Это не очень-то приятно — стать «странненькой», даже если никогда и не была душой компании. Но к этому привыкаешь, конечно; со временем — привыкаешь.

— …обещали починить.

— Это из-за неё, да?

— Давно было надо. Но если гость…

— Взаправду был, думаешь?

— Да она сама всё равно что гость.

Я покачала головой и поправила платок. В церкви царил пронизывающий холод.

В Ордене я была среди своих, и у всех у нас иногда бывали «рыбьи» глаза. Десять лет за моей спиной никто не шептался — до истории с вагоновожатой.

Это была плохая история. Вся Ложа гудела ещё несколько месяцев, из столицы прислали пожилого сердитого инквизитора с «дружеским визитом» (но все понимали, что с проверкой), наш магистр позволил себе несколько неблагих слов, а мне пришлось узнать, каково это — быть странной среди странных.

Исключительно редко бывает, что одержимость остаётся незамеченной достаточно долго, чтобы гость успел подменить собой человеческую личность, — служители очищением должны прилагать усилия и не допускать такого. В группе риска в первую очередь люди одинокие, безработные, домоседы; здесь же была довольно молодая женщина, активная и громкая. Она ходила на танцы и была старшей по подъезду, она работала и ухаживала за престарелой тёткой. А однажды утром вывела на линию свой трамвай, набрала полный вагон пассажиров, заклинила двери и принялась жрать их по одному.

К нашей большой удаче, от здания Ложи до того перекрёстка было всего несколько минут пути. К несчастью — было семь двадцать утра, и к трамваю прибежали я и Павлик, молоденький служитель исцелением.

В теле женщины к тому моменту не оставалось уже ничего человеческого, зато гость казался жадным чёрным пятном, обрывающим одну жизнь за другой. Павлик суетился с серебром, а я силой вывернула из трамвая сиденья, обернула тварь трубами, проткнула пружинами и нашпиговала поролоном — и держала так, пока не приехали другие инквизиторы.

Тогда я даже забыла подумать, что это сложно, и что у меня может не хватить сил. Я просто сделала, вот и всё; но потом за моей спиной снова начали шептаться.

Говорили, будто меня саму нужно проверить на одержимость. Говорили, будто я творила ритуалы, чтобы черпать неблагую силу. Ещё говорили, что я отмечена Богом и выбрана им, чтобы нести в Ложу порядок и справедливость, — и что всякого, в ком зреет скрытый порок, я покараю безо всякой жалости. Говорили, что взгляд у меня холодный, бесчувственный, потому что всё человеческое во мне заменила собой магика, и что эфир меняет моё тело.

Даже Костя шутил, что тот гость, из трамвая, категории «е», успел надкусить и меня. Шутка была несмешная, и Костя довольно быстро перестал её шутить.

Если подумать, мы не так уж отличаемся от обычных людей.

В среду утром Нонна Сергеевна вручила мне вместо десятка яиц дюжину, а вдобавок к тому угостила кульком медовых пряников. Ещё недавно она радушно улыбалась, называла цену и показательно, посмеиваясь над собственной недоверчивостью, пересчитывала монеты и купюры. А теперь у неё немного дрожал уголок глаза, и деньги она сунула в карман, даже не взглянув.

В пятницу Андрей Андреевич чистил Солёную. Я поздоровалась с ним, а он вдруг начал заикаться. В глубине его глаз жило воспоминание о женщине, не оставляющей следов на снегу, и о чешуе на её руках.

А вчера Пётр Васильевич зашёл ко мне вечером лично, постучал вежливо, уточнил что-то про расписание, а потом долго многословно убеждал меня, что подготовка граждан — дело чрезвычайно важное, и та «учебная тревога», которую я так блистательно провела, непременно пойдёт на пользу всему Дивноводному. Вышло бы убедительнее, если бы при этом он не сложил в кармане некое подобие защитного знака.

Я могла бы посмеяться. Но мне совсем не было смешно.

???

В тот день Вера Павловна читала Урок о Василии Алкающем.

То было в годы каменных крепостей и церквей под открытым небом, когда многие души сами лишились страха, но сеяли страх в мир.

Добронравный, благодетельный прихожанин Василий заболел тяжёлой болезнью. Он обратился к лекарям, но те были бессильны. Он поклонился служителям исцелением, но те сказали, что не видят для него спасения.

«Почему ты поступаешь так со мной? — в гневе закричал Василий Богу. — Разве должен я страдать? Всё это по твоей вине!»

Вопрос его был услышан.

Глубокой ночью на Василия снизошло откровение. Душа его наполнилась светом и ясностью, в сердце его вернулись любовь и приятие. В каждом ударе Василий слышал благодарность к данному — ведь даже дурное лучше, чем ничто. План создал всё, что ты есть; какое бы горе ни было отмерено человеку, оно есть великая милость.

«Прости меня», — заплакал Василий в почтении.

Но к утру мистическое чувство покинуло его. Верх взяла суетная человеческая натура. Обозлившись и позабыв о Плане, свою болезнь Василий назвал ошибкой Бога, а своё горе — великой несправедливостью. Василий взялся её исправить и обратился к тёмным искусствам.