Дивные земли

Дальше снимки шли без логичного порядка. Тощий подросток с велосипедом — а потом сразу надутые щёки, торчащие из гигантского свёртка. Ещё были Дима в обнимку с гусём, Дима на фоне вокзала в Силинске, Дима, висящий с ветки вниз головой. Потом свадебные фотографии: в невесте можно было узнать Иру, а жених был одет в белый костюм и носил крупные служительские знаки. Он был высокий, очень худой и совершенно лысый.

Молодожёны на фотографиях улыбались. На первой — просто стояли в обнимку, на второй — держались за руки и смотрели друг на друга, а на третьей жених нёс невесту по крыльцу вниз. За ними высилась старая церковь — и раньше это была чудесно красивая церковь! Большая, богатая, высокая; нынешняя пряничная свечная терялась на фоне основного здания и в прошлом, наверное, служила папертью. Стены поднимались на высоту четырёх этажей и были украшены глазурями, хорошо различимыми даже на фотографии. Венчал церковь шатровый свод.

Я вздохнула. После обрушения от всего этого богатства остались аккуратная квадратная башенка, белостенная ограда, расходящаяся крыльями в стороны и несколько дополнительных построек. Жалко…

Следом за свадебными шла фотография, на которой Дима деловито запихивал прорезыватель в пасть крупной мохнатой собаке. Пёс принимал детское внимание стоически.

— Димка месяца полтора ползал только задом, — по секрету сообщила мне Ира. — Я уже волновалась, Игорю плешь проела, чтобы отвёз ребёнка в город к ортопеду. А это ему так просто нравилось, паразиту!

Я хихикнула, и мы, не сговариваясь, глянули на дверь, за которой порядком повзрослевший паразит приносил матери пользу путём починки крыши.

— А что со служительством? — спросила я, разглядывая общий снимок третьего класса и выискивая на нём Диму.

Женщина вздохнула.

— Как человек Игорь скотина. Но умел, знаешь, выглядеть… Он исцелял в Никитинской здравнице, мы познакомились с ним у кранов. Он должен был проработать год по распределению, а вместо этого женился на мне. — Улыбка на её лице показалась мне какой-то тёмной, неправильной. — Он уехал, когда Димке было шесть. Брал его потом на лето, и Димка каждый раз с горящими глазами рассказывал, что будет, как папа! Ну и уехал к нему, как дорос. Учиться.

— Но в Орден не пошёл?

— Не взяли.

Я нахмурилась. Прийти в ученичество мог любой желающий; Орден принимает даже тех, в ком не видит ни капли таланта. Первые ступени требуют от человека в первую очередь прилежания. Мне сложно было поверить, что мальчишка, который несколькими годами позже работал ночами на скорой помощи, не справился бы с образностью и абстракциями начал Тайного знания.

— Вы имеете в виду, он не прошёл посвящение?

— Не взяли, — повторила Ира и поджала губы.

Понятнее мне от этого не стало, но я предпочла не спрашивать дальше. Ира смотрела в потолок, а я пыталась вспомнить, знаю ли хоть что-нибудь о ложе Ярва. Ярв был на юге, но принадлежал, кажется, к традиции верхней арки, которую отличала прежде всего скромность ритуала. Кажется, магистр Степан Шилов был из Ярва — я однажды слышала его доклад о регуляризации спящих лож.

Ничего об особых правилах приёма в ученичество я не слышала.

К тому же, я ощущала в Диме некоторую склонность к чувствованию эфира. Он знал редкие Уроки из Лекционария, интересовался моей книгой со знаками… Я говорила даже как-то, что из него мог бы получиться служитель. Он отшутился тогда — и я не почувствовала ни обиды, ни ожесточения.

«Я не очень понимаю в ваших Орденских штучках»…

Странно это всё.

И вот как раз тогда дверь хлопнула, Дима шумно отбил валенки о порог, куртку снял, шапку повесил на крюк, который наверняка здесь для его шапки и прибита, по-собачьи расфырчался над раковиной. Это были такие привычные домашние звуки, и мне так легко было представить Димино лицо при каждом из этих движений.

Я же знаю его — всего ничего! Когда я успела так к нему привыкнуть? И почему сейчас я вся становлюсь как будто проще, легче, светлее, почему улыбаюсь дурочкой, почему от глупых фотографий вдруг становится хорошо?

— Ма-ам! — Дима заглянул в комнату, увидел фотоальбом и закатил глаза. — Ну зачем!..

— Ну-ка пирожок бери. Ты ещё Наташе снеговика обещал.

Он откинул полотенце и уставился на ряды пирожков хмуро, как будто пытался выбрать из них — совершенно одинаковых, почти по-фабричному, — самый большой. Я ни на скол не верила в его возмущение: не может быть, чтобы он привёл меня сюда и не догадывался, что мне покажут его и щуплым подростком с ногой в гипсе, и лопоухим бутузом на горшке.

Я украдкой погладила альбом. На очередной фотографии Дима был уже бородатый, в фельдшерской форме, сидел на подножке своей машины и смотрел в кадр чуть устало. И всё равно улыбался.

Если бы он всё-таки был служителем…

Если бы всё-таки…