Дивные земли

Глава 12. Пузырь

— Ната-аш? — Дима медитативно рисовал загогулины на моей пояснице.

Я подгребла под себя подушку и завозилась, устраиваясь поудобнее. Ленивое томление ещё не сошло с меня до конца, и торопиться в душ пока не хотелось.

Вечером выпал мелкий серебристый снег; он укрыл двор пелериной, которую зима будто бы сплела на коклюшках. Закат разгорелся розово-золотым румянцем, тучи стекли с гладкой черноты неба, в лесу разоралась не по сезону какая-то сумасшедшая птица, шумели старые кедры, скользила по ветвям чернохвостая белка — и мне было так восхитительно хорошо, что внутри порхало что-то лёгкое и светлое.

Почему-то подумалось, что оно было подобно плавательному пузырю у рыб. Пока ты жив, он держит тебя в согласии с окружающим миром. Если же ты перестаёшь поддерживать баланс в своём пузыре, то совсем скоро всплываешь кверху брюхом.

— Ната-аш?

— М-м-м?

— Пойдём к маме завтра?

Я вытаращила глаза и села. Пузырь болезненно сжался.

— Зачем?!

— У неё крыша сарая провалилась, — легко сказал Дима, коварно обхватывая меня за талию и заваливая обратно на одеяла. — Она вечером жаловалась, но уже темно было лезть.

— Э-э… очень жаль… в смысле, сочувствую… то есть… Дим, я не очень по сараям, — я беспомощно взбрыкнула, но добилась только того, что удобнее провалилась в его объятия. — Крупные объекты плохо поддаются…

— Гвозди подержишь.

Я нервно сглотнула, а Дима добил меня бесстрастным:

— Мама пирожки собиралась делать. С яйцом и луком, на сметане.

На сметане… кто же не любит пирожки на сметане!..

Тьфу ты, ерунда какая в голову лезет.

Я встряхнулась и постаралась изгнать из себя дурацкие розово-сопливые бредни, достойные малолетней дурочки в платьице в горошек, но никак не инквизитора. Надела на себя серьёзное лицо, обернулась. Как бы так объяснить ему, чтобы и не обидно, но и однозначно, твёрдо, чтобы он услышал и понял?

— Дим…

Он смотрел на меня в упор, а потом усмехнулся и разулыбался, сразу став на пяток лет моложе.

— Ты чего — мамы моей боишься?

— Пф-ф! — Я держала в одиночку гостя категории «е», что мне какая-то провинциальная тётка с пирожками и дырявым сараем? — Скажешь тоже. Хотя… а она проклинать умеет?

— Э-э-э… — Дима глубокомысленно почесал бороду. — Хм. Знаешь, она как-то подговорила меня гусениц в ведро собрать и тёте Нонне через забор перекинуть. Это считается за порчу?

— Порчу имущества, — строго сказала я, картинно поправив невидимые очки. — Конечно. Огородные посадки относятся к имуществу, гусеницы нанесли ему значительный ущерб, налицо умысел и возможно хулиганские побуждения. Акт был совершён несколькими лицами по предварительному сговору, с вовлечением несовершеннолетнего в противоправную де…

Дима оглушительно заржал, я подавилась перечислением отягчающих обстоятельств и насупилась: ну почему же из всего курса права я помню исключительно бесполезную ерунду?..

— Я тебя люблю, — нежно сказал Дима. — Ты такое солнце.

Потом он чмокнул меня в нос и снова рассмеялся.

Он ржал, а я обтекала. Пожалуйста, скажите мне кто-нибудь, что мне послышалось. Он ведь не всерьёз это, правда? Это просто такое… выражение. Умилённое. Ну, вроде как подружки, давясь хохотом над взятым на двоих пирожным, говорят «я тебя обожаю».

К счастью, Дима, кажется, не ждал от меня никакого ответа и успешно отвлёкся на косу, с которой в этот раз не успел содрать резинку. Теперь он, подтянувшись на диване повыше и по-хозяйски повалив меня на себя, воодушевлённо пушил мои волосы.

— В общем, пойдём.

Я проворчала ему в ключицу что-то неопределённо.

— Ната-аш, — он не больно дёрнул прядь. — Мама очень хочет с тобой познакомиться.

— Мы знакомы, — буркнула я.

Я видела её несколько раз в церкви и как-то чертила ей блогословление на здоровье: женщина сильно хромала. Правда, как её зовут, я вспомнить не смогла.

— Пообщаться, — поправился Дима.

— Я ей всё равно не понравлюсь.

— Чего это?

— Вообще-то я старая!

— Ничё, — безмятежно отмахнулся Дима. — Ты главное не говори, что детей не хочешь.

— Но я хочу!

— Ну вот и славно. У тебя же нет уроков завтра?

— Н-нет, — неуверенно сказала я.

Мне казалось, с того дня, когда я вышла к лесу, полная силы дивной воды, прошла вечность. А на деле — всего-то больше недели, и завтра была суббота, а Пётр Васильевич ждал меня в школе только в понедельник.

Время всё равно что сошло с ума. Или, что вернее, с ума сошла я — потому что мне виделись рыбы; потому что я плясала голая и кашляла серебром; потому что сейчас вместо того, чтобы твёрдо отказаться, я обвила руками его шею и потянулась целоваться.

Это просто было слишком хорошо. Непреодолимое искушение — а у ж инквизиторы знают кое-что об искушениях!.. Во мне было достаточно выдержки, чтобы просидеть трое суток перед кувшином и не сделать ни глотка. Даже этой выдержки не было достаточно для того, чтобы не целовать Диму.

Борода была мягкая-мягкая. Усы щекотные, но больше не кажутся мне колючими — то ли отросли ещё немного, то ли мои губы привыкли. А Дима вкусно пахнет, и от того, как он меня касался, сладко кружилась голова.

Где-то там снег заметал сарай со сломанной крышей, а чужая мама вязала очередной свитер или лепила пирожки. Мы целовались, как два дурака, я тёрлась носом о бороду и гладила уши, а руки Димы бродили где-то в окрестности мест, о которых неприлично говорить в обществе.

— Так пойдёшь? — хрипловато спросил Дима, когда мы оторвались друг от друга.

А мой светящийся внутренний пузырь вопреки всему будто надулся и стал ещё легче, и от этого во мне проснулась какая-то другая я, игривая и нагловатая. И это она — не я, конечно, не я, — вздёрнула бровь и мыркнула ему в ухо:

— С тебя снеговик.

— Снеговик?..

— С морковкой и в шарфе!

А Дима послушно заржал:

— Всё ради твоей помощи с сараем!

???

Мама Димы, Ирина Сергеевна, была очень маленькой — ниже меня на добрую голову, как у неё только мог получиться лось вроде Димы, — румяной и улыбчивой женщиной, тяжело подволакивающей левую ногу. Аккуратно моргнув, я с сожалением поняла, что Дима действительно мог вернуться в Дивноводное из-за матери. В эфире колено выглядело почти мёртвым, и вряд ли эта женщина смогла бы жить без сыновней помощи.