Дивные земли

— «Мне видится сомнительным, — зачитал он, — что мой читатель многое слышал о той ужасной и страннейшей трагедии, что оглушила Дивноводное в мае 4842 года. Потому прежде, чем погрузиться в детали, я хочу объяснить, как наткнулся на эту загадку… Дело в том, что «Тайна четвертого мертвеца» стала в некотором роде легендой…»

Читал инспектор плохо: медленно, без выражения и с паузами в странных местах; я предпочла остановить это обоюдной мучение. Дальше мы читали каждый сам по себе: он — внимательно, всматриваясь в каждую букву и водя карандашом вдоль строчек, я — по диагонали, выхватывая из абзацев только общую мысль.

«Я не могу обешать читателю, что непременно раскрою это дело, как не мог обешать этого измученной горем семье. Я могу лишь утверждать, что приложу к этому все старания. Если же меня ждет неудача, я должен буду надеяться, что моя работа однажды станет опорой для другого, более удачливого расследователя. Я попробую по меньшей мере поставить вопросы, на которые необходимо найти ответ, чтобы…»

В слове «обещать» после центральной «ш» была красной пастой добавлена рукописная запятая. Видимо, так автор сообщал будущей наборщице, что у его печатной машинки отсутствовала литера «щ».

Нужно признать, что рассказывал Лыткин вполне интересно, хотя на мой вкус его рукописи не хватало связности, а тексту — лёгкости. Зато за ходом журналистского расследования было вполне увлекательно следить. Откровенно любуясь собой, автор повествовал, как pro bono publico взялся заниматься загадкой, перед которой спасовали лучшие умы столицы; как месяцами чах в архиве, изучая тысячи газетных заметок, включённых в обширную библиографическую справку (таковая в конверте отсутствовала — что, впрочем, ещё ни о чём не говорило); а также как счёл необходимым посетить Дивноводное собственнолично. В посёлке журналист надеялся на помощь жителей и местечковые сплетни, но был в своих ожиданиях разочарован.

«Вот пиявка! Как прицепился, так и не отодрать!» — вспомнила я. А Марфа Валерьевна громко возмущалась, что продажный журналюга предложил ей денег.

Я почесала нос карандашом. В тексте Лыткин был отношением местных удивлён и оскорблён, хотя в жизни он мне дураком не показался.

Ему ведь лет, наверное, сорок. Он утверждал, будто опытный специалист, десять лет в журналистских расследованиях. Меня он довольно успешно вовлёк в свои изыскания — и столь же успешно настроил против себя жителей посёлка буквально с первого дня. Не очень-то профессионально.

Или дело и правда в Дивноводном? Со мной здесь тоже никто не торопился говорить о рыбах, и Зоя Игнатьевна боялась меня и лебезила так, будто и правда прятала в подвале потерянный труп.

Мне самой, к слову, в рукописи тоже отводилось место. Некая «служительница Н.А.» — какой потрясающий уровень анонимизации, ведь, как известно, в посёлке Дивноводное чрезвычайно много служителей, — якобы на словах дала доблестному расследователю обещание помощи, которое затем не посчитала нужным сдержать.

Упомянуть мои сломанные рёбра Лыткин не посчитал нужным, зато сообщил о том, что мой дом в посёлке был исключительно хорош собой. Если это не было намёком на коррупцию, то я не знаю, что это было.

— Вот сучоныш, — буркнула я, отложив этот лист в сторону.

— Покажите, — прищурился Юрий Валентинович.

Я пояснила сухо и без лишних подробностей. Инспектор кивнул и записал что-то в свой блокнот, дополнив несколькими строчками десяток исписанных листов. Писал он быстро и нечитаемо.

После неудачных опросов журналист посетил Афанасьевскую здравницу. Этот отрывок я читала внимательно: здесь были подробности, о которых я ничего не знала. Приезжий патологоанатом, а санитар — местный, ныне покойный. Пропажу тела обнаружил именно он. Не мог ли он же его и украсть? Наверное, эту версию проверяла полиция?

— Вы не знаете, кто вёл следствие? — рассеянно спросила я. — Участковый? Или кого-то присылали из города?

Юрий Валентинович глянул на меня поверх очков и спросил недовольно:

— Вы за дурака меня держите?

— Что?.. Это вы к чему сейчас?

— Уж вы-то должны знать, что этим занималась Тайная полиция.

— Тайная полиция?!

— На которую вы сами работаете, — обвинительно припечатал инспектор. — Наталья Алексеевна! Кто должен заниматься поиском незахороненного трупа, если не Тайная полиция?

Это было… разумно. И почему-то не приходило мне в голову раньше.

— Мне не передавали отчётов, — примирительно сказала я. — Я полагала, со стороны Ордена участвовали только инквизиторы из Ерша.

Юрий Валентинович вздохнул, а потом сказал строго, снова надев на себя маску зануду и брюзги.

— Существуют процедуры, к вашему сведению. Читайте, пожалуйста. У нас не так много времени.

???

Так мы читали несколько часов, пока строчки окончательно не поплыли перед глазами. Я успела проглядеть всю рукопись и теперь рассматривала внимательнее отдельные листы, которые меня заинтересовали; Юрий Валентинович прочёл примерно половину, зато исписал чуть не треть блокнота.

Он устало снял очки и потёр глаза запястьем. У меня в перчатках ужасно прели руки, и я всё мечтала их снять, но мысль о том, что затем их придётся надевать обратно, была невыносимой.

— Что вы думаете? — сухо спросил Юрий Валентинович. — В целом.

Я поморщилась:

— Беллетристика.

— Формально книга документальная. Местами автобиографическая.

— Беллетристика, — повторила я.

В чём-то рукопись Лыткина внушала уважение: похоже, он действительно проделал масштабную работу. Конечно, все его рассказы об архиве, Чурово и генеалогии княжеских семейств могли быть всего лишь сказочками, имитацией, но мне они показались вполне реалистичными. Тогда нужно было признать, что в книгу вложено много труда.

С другой стороны…

— Я сильно сомневаюсь в самостоятельности и «pro bono publico», — призналась я. — Где он работал?

— Свободный журналист, — Юрий Валентинович пожал плечами. На меня он смотрел с прищуром.

— Сколько статей он написал за год?

— Хм. Минутку…

Ему пришлось выйти в прихожую за портфелем. Дело Лыткина уже занимало четыре картонных папки, и в одной из них инспектор принялся бодро перебирать бумаги. Спустя полминуты шелеста он протянул мне три машинописных листа один другого бледнее, сшитые и пропечатанные. В углах страниц стояли чьи-то подписи.