Дивные земли

Соня покрутила в руке перо. Чернильное пятно у неё на виске размазалось в полосу, напоминающую ритуальный рисунок какой-нибудь примитивной культуры. Смешно сказать, но в этот момент я ощущала к девочке что-то близкое к умилению.

— Упражнение с тетрадью ты можешь обдумать дома. Сейчас же я предлагаю тебе заняться чувствованием эфира…

???

Яркий красный помпон весело ускакал по дорожке к калитке, и даже тяжеленная шуба казалась лёгкой, как девичий платок. Я следила за Соней с веранды, зябко кутаясь в шарф, и позволила улыбке стечь с лица, как только девочка скрылась из вида.

Я устало потёрла ладонью лоб. Вдох — выдох. Собрать головную боль в клубок, пушащийся во все стороны иглами-вспышками. Катать его, катать, скатывать, превращая вязко бурлящий комок в плотное, словно камушек, раскалённое ядрышко. Раскрутить его, дать ему разогреться, залить всю мою бедную голову агонией — позволить ему, выдохшемуся и погибшему, упасть мёртвой холодной горошиной на дно.

Проморгаться, заставляя непролившиеся слёзы закатиться обратно и привыкая к слишком яркому свету, и только затем — посмотреть в небо, привычно благодаря Его за дарованную мне милость.

Солёная улица всё равно что дремала. Дима ушёл к пациентке — Тамара Львовна болела вторую неделю, и Диме не нравился её кашель, — а Зоя Игнатьевна нырнула в дом сразу же, как увидела меня на крыльце.

Интересно, расскажет ли она Сониной маме о том, что видела. Скрывать уроки бесконечно в любом случае невозможно, даже если Соня с подростковой наивностью верит в обратное. Вполне возможно, приключится скандал. Импульсивная натура и ржавость внутреннего механизма едва ли позволят Анне Владимировне оценить стремление дочери к свету.

Я снова потёрла лоб. Коварная головная боль встрепенулась и снова запустила в меня свои шипы.

Утром Дима снова настойчиво уговаривал меня съездить в больницу Ерша и хотя бы повторить рентген: мол, если тебе кажется, что рёбра зажили, это совершенно не значит, что они зажили на самом деле; а сутками бродить по лесу в мистическом бреду вредно для здоровья. Я отказалась. Теперь я опасалась покидать Дивноводное. Бог с ними, с рёбрами. Можно ли что-нибудь сделать с проклятой головой?

Я раздражённо ударила ладонями по опоре веранды. Резко вдохнула, чихнула. Плотнее закуталась в шарф, стыдно спрятав горячие от боли ладони.

— Сосредоточение и внутренний покой, — строго сказала себя я.

И ушла в дом, стараясь держать спину прямой.

На начальных этапах в Ордене старались нагрузить ученика так, чтобы сделать для него учёбу лишь немного не достигающей границы невыносимости. Напряжение несёт в себе важный ментальный заряд; преодолевая себя, мы наполняемся особой силой. Если долго уйти и устать, добраться до дома, а после этого заставить себя ещё подняться на холм, взять с дороги камушек и вернуться с ним обратно, этот камушек может стать полезнейшим артефактом. Эту особенность человеческой природы можно использовать на пользу ученику.

Можно. Очевидно, так можно, если ученик — не Соня, а наставник — не я. Потому что сегодня эта противная слишком одарённая девочка ушатала меня гораздо больше, чем я — её.

Может быть, ей не слишком давались строчки. Может быть, она запуталась в символах, которые должна была знать из школьных уроков. Но во всём, что касалось практических упражнений, она была почти противоестественно хороша.

Она легко поддалась гипнотизму, открывшись моему воздействию. Было достаточно всего нескольких правильно сказанных фраз, чтобы направить её к сосредоточению на пустоте, и ещё несколько — чтобы превратить эту сосредоточенность в деятельной фиксации на мысли. Ей открылось зеркало; она моргала, как простой человек, но видела флюиды, будто училась несколько лет. Я запретила ей работать с отражениями только потому, что сама не точно помнила подводящие упражнения.

Я показывала ей колебания эфира и просила называть показанное. Она даже не закрывала глаз и не выглядела напряжённой, но отвечала всё в точности. Во время своего учения я считалась исключительно одарённой, но мне потребовалось чуть больше года, чтобы научиться читать вот так воздействия наставника; когда у меня получилось это впервые, мне сказали, что у меня может быть большое будущее.

От меня ждали, что однажды я надену магистерскую мантию. Но в Плане для меня было написано другое.

В Плане было написано… вот это?

Я устала показывать, а Соня всё ещё не устала видеть. Я чувствовала, как плещется в ней бурная молодая сила, и усилием воли собирала свою — а она растекалась, разбегалась из моих ладоней ручьями. Я была дырявым ситом, в котором ещё кое-как плещется магия. Я знала тысячу вещей, но с этого урока моя неопытная ученица ускакала чрезвычайно довольной стрекозой, а я — выползла, едва сдерживая тошноту.

Теперь мне нужно было зайти к Юрию Валентиновичу и узнать про следы машины, пансионат, водителя, вейцев и опросы местных жителей. Вместо этого я мешком с картошкой осела на табурет в прихожей. Головная боль всё никак не желала успокоиться. Хотелось крепкого сладкого чаю с лимоном и спать. Больше ничего не хотелось.

Я чувствовала себя… уязвлённой, пожалуй. И это было ужасно само по себе, потому что пустое стремление к силе не может быть благом для служителя.

Господи, как же болит голова.

Нужно переодеться и идти в город. Расследование, пропавший человек, Тайная полиция, гости, вейцы. У меня есть мой служительский долг, на мне лежит ответственность. Кому, как не мне, понимать вес долженствования?

Шарф стёк с моих плеч — и булькнул. Невидящим взглядом я смотрела в воду. Едва заметная рябь по поверхности, мягкое свечение, убаюкивающее качание табурета — словно не табурет это вовсе, а лодка, лениво плывущая по тихой реке.

А в воде — рыбы. Сияющие волшебные рыбы. Я ласково коснулась их плавников, и они кружили вокруг меня, кружили… я будто погрузилась в сон, я будто сама стала рыбой и кружилась вместе с ними, кружилась, кружилась…

— Расскажи ещё, — шептали мне голоса. — Расскажи! Нам нравится, как ты рассказываешь…

???

— Я была красавицей. Первой красавицей из всех! Волосы — чёрной волной, кожа белая-белая, губы — как кисточкой нарисованные. Кто ни пройдёт мимо — оборачивается. Шеи тянут и вздыхают так: «а-а-ах». Потому что ах! А как я танцевала! По сей день никто так не танцует, как я! Я бы и сейчас танцевала. Я так хочу танцевать! Так хочу… мне бы вот только музыки…