Страница 36 из 106
— Ты погляди, какая зазнайка. Как была, так и осталась.
— Но танцевала-то и вправду хорошо. Я помню, как она танцевала…
— Что ты помнишь? Что ты помнишь? Ты позже неё был! Тьфу.
— Но она же так танцевала!
— Ты этого не помнишь.
— Тогда откуда знаю?
— Воображаешь много, ха!
— …только бы вот музыки… и танцы, танцы! У воды и до утра! Чтобы луна смотрела и все окрестные парни! Ты потанцуй со мной. Потанцуй… и чтобы музыка, музыка! Чтобы свирель! Ты потанцуй…
Немного позже, к утру, когда дымка рассеется, а вода схлынет, я приду в ужас от этого вечера. Но в тот момент всё происходящее казалось мне совершенно естественным.
Кто я — если не голос в тишине, кто я — если не свеча в темноте? Для чего я ещё — если не для того, чтобы быть опорой и домом? Я пришла в этот мир, чтобы стать для кого-то ответом, чтобы подать руку тому, кто увяз в тревоге и сомнениях, чтобы впитать слёзы и подарить утешение. Я растила свою душу, чтобы согреть ею тех, кто белеет от холода одиночества. Я воспитала свою силу, чтобы в моих руках она стала благословением.
Есть ли мне дело до того, кто пришёл на мой свет? Моя кожа — расписной ковёр, усеянный печатями моих клятв; я вверила свою жизнь служению, я посвятила себя высшей цели и для того была одарена милостиво. Постучит ли в мою дверь князь или нищий, священник или убийца, мудрец или полоумный, я приглашу их всех и приму одинаково. Я клялась в этом, но клятвы — всего лишь слова, привычка; суть не в том, в чём я клялась; суть в том, что правильно; а человеческой душе природно гостеприимство.
Кто бы ни пришёл…
Кто бы ни обратился…
И я читала Уроки — о Владимире Могучем, об Анне Бережливой, о Степане Убийце. «Почему их зовут так странно?» — спрашивали меня, и я отвечала: много имён потеряно во времени, но жива память об их делах. «Но ведь Стьепан — это имя?» — недоумевали слушатели, и я говорила: не каждое из имён получено при рождении, но люди дурно понимают то, у чего нет имени.
«В чём же он могуч?» — удивлялись голоса. «Зачем ей столько зерна?» — роптали они. «Лучше бы стёрли об убийце всю память, и пусть забвение будет ему уроком»…
— Он уже умер. Ему не нужны больше уроки. Все Уроки составлены для живых.
— Кара забвением, — шептались вокруг.
И я улыбалась почему-то. Мне было отчего-то так хорошо.
Потом я устала от точных слов и больших смыслов, и тогда вместо затверженных наизусть Уроков из меня выплеснулись людские истории — те, в которых Владимир Могучий был богатырём на горбатом коне; те, в которых он в одиночку остановил вражеское войско и потребовал в награду княжну; те, в которых княжна та и хотела бы его полюбить, да не смогла. И тогда мы говорили о любви и о том, как она приходит. И я говорила, будто любовь есть результат душевной работы либо же продукт душевной слабости, и одно следует отличать от другого; а мне говорили, будто любовь просто есть, и у неё, как у всякого явления эфира, нет ни прошлого, ни корня.
От этого я плакала. Горько, долго, и солёные слёзы смешивались с дивной водой, и рыбы кружили, кружили, кружили…
— Я была красавицей, — звонко сказал голос. — Потанцуй со мной.
И звучала свирель, и музыка лилась по комнате водой, и музыка звенела золотыми искрами и клубилась цветными вихрями. Какое чистое, какое простое счастье! Во мне столько силы, мои шаги так легки, мои руки — всё равно что крылья. Я скользила по поверхности воды, я была движением и звуком, я была ростком, тянущимся к солнцу. Я была обнажена — потому что не нужно прятать себя, когда танцуешь вот так. Из-под ног моих мерцающими чешуйками вылетало серебро.
Счастье и сила поднимались во мне волной.
— Я была красавицей, — засмеялась я. — Первой красавицей из всех! Кто ни пройдёт мимо — оборачивается. А как я танцевала! Как же я танцевала!
— Ты хорошо танцуешь, — шептали мне. — Ты хорошо рассказываешь. И светишь хорошо… нам нравится твой свет…
???
Я проснулась рывком.
Темнота была глухая и мёртвая. В лёгких горело. Тело сковало холодом, голую кожу кололо иглами, и с каждым мгновением все они погружались всё глубже, разделяли на волокна мышцы, протыкали кости, проникали в кровь, бежали по венам к сердцу.
Я дёрнулась, чтобы выдернуть из груди хоть одну, самую толстую из них — но схватилась пальцами за пустоту.
Темнота сгущалась. Во рту привкус металла, вокруг гулкая гробовая тишина. Я всё пыталась вдохнуть, но не могла. Сердце колотилось бешено, я драла пальцами горло и билась об пол, из глаз — кровавые слёзы.
Я не хочу умирать, Господи! Я не хочу умирать! Господи, Господи, Господи…
Шею сдавило кольцом. Что-то хрустнуло, во рту — кровь. Нет, нет, пожалуйста, я не хочу! В глазах темнело, руки становились всё тяжелее, я уронила их на пол, не в силах больше сопротивляться. В груди резь — все иголки разом истыкали лёгкие, и внутри осталась одна только отравленная кровь. Пожалуйста, пожалуйста…
Жалкий сип. Мир качнулся. Тени глядели на меня сотнями глаз.
Помогите!
По спине постучала детская ладошка, я сложилась в спазме раздирающего кашля и сипло, жадно схватила воздух. Потом зашлась в приступе снова — и кашляла, кашляла, кашляла, пока изо рта на пол не хлынуло серебро.
Бусины и звенья цепочек, обломки браслетов и снова бусины, монетки, кольца, бесформенные капли металла. Они высыпались из меня, звенели по полу, я кашляла, кашляла, но вместо воздуха было только серебро. Много, очень много серебра.
— Это подарок, — шептали голоса. — За все твои уроки…
— Ты нам нравишься. Ты хорошо рассказываешь.
— Будь с нами, Наташа. Будь с нами. Умри.