Страница 103 из 106
— Да дались вам эти доказательства, — она поморщилась. — Доказательства — не ваша работа, это моё служение, а вы здесь вообще учительницей. В ваших полномочиях болтать и грозно зыркать.
А в полномочиях майора Тайной полиции — немедленные задержание, допрос и обыск. Дорофеева не произнесла этого вслух, но достроить из контекста было нетрудно.
— Я бы хотела сперва поговорить с ней сама, — хрипловато сказала я. — Если это возможно.
???
День был тёплый и бесснежный, но небо никак не желало синеть той пронзительной ясностью, какой иногда балует зимняя погода: над посёлком висела молочная мягкая дымка, а влажный снег налип на ветви деревьев пушистыми шапками. Пахло свежестью и весной, и я вдохнула полной грудью, прикрыв глаза — пусть этот запах обманчив, и впереди ещё целый мёрзлый февраль, окунуться на минутку в это предвкушение пробуждения было приятно.
— Ночью снег будет, — сказала я неожиданно для самой себя. — Пойдёт ближе к рассвету. Ветер с гор… похолодает.
— В прогнозе такого не передавали, — усмехнулась Дорофеева.
Я пожала плечами. Что им веры — тем прогнозам?
Духи глазели на меня из сугробов с любопытством, но не подходили ближе. Они смирились, кажется, что из меня не выйдет шамана… но и отпустить насовсем не торопились. Не так и много у духов развлечений, чтобы лишаться одного из них.
Интересно, они подглядывают так же, когда мы с Димой… Боже, о чём я думаю.
— Постарайтесь уговорить её дать признательные, — невозмутимо сказала Дорофеева, открыв дверь машины и зарывшись в объёмную чёрную сумку. Анатолию она даже не кивнула. — Вот, берите… вложите куда-нибудь, только шевелиться лучше поменьше, он чувствительный к помехам.
Я повертела в руках диктофон. У Лыткина был совсем другой, здоровенный кирпич с яркими кнопками, а полицейский оказался ненамного толще кассеты. Дорофеева ткнула в красную кнопку, и диктофон едва слышно зашелестел. Я кивнула, выключила запись и сунула диктофон в карман пальто.
— Толя, мы прогуляемся, — бросила Дорофеева и захлопнула дверь, оставив инквизитора выдумывать, как развернуться на узкой дороге: Диме в этом помогала возможность заехать во двор, но служителя Анатолия туда никто не приглашал. — Наташа, вы идёте?
— Конечно.
Кедры дышали тишиной, на заборе распушилась толстая синица. Из приоткрытой форточки звучал включенный на максимальную громкость телевизор: шёл популярный сериал о любовных мытарствах бесправной девушки, которая оказалась внебрачной дочерью князя. Иногда звук прерывал треск помех, потом раздавался глухой удар, который хозяйка отвешивала по корпусу, и героиня продолжала свою скорбную речь.
На Крайней было оживлённее: я поздоровалась за руку с дедком, коллекционером пошлых анекдотов, расцеловалась с Валентиной Аркадьевной, которая пекла лучшие в мире пирожки с капустой, осенила благословением беременную Ольгу — ходить ей осталось меньше месяца, и сейчас она то горделиво плыла над дорогой, то перекатывалась по ней неуклюжим колобком, но категорически отказывалась ехать заранее в больницу, хотя Дима очень на этом настаивал. У церкви прихожанин отмывал свои грехи трудом и изразцы — мыльным раствором; со спины я его не узнала. На крыльце дремал большой ленивый пёс, формально ничейный и потому безобразно растолстевший на подношениях сердобольных жителей.
— Чего нос повесили? — Дорофеева хитро прищурилась. — Жалко?
— Жаль, что так вышло, — сухо сказала я.
— А вы не жалейте, Наташа, не жалейте. Было б о чём…Жизнь длинная и вся не зря.
Мне показалось даже, что она говорит совсем не о Дивноводном, не о духах, не об убитом тигре и не об украденном трупе. А женщина вдруг остановилась на повороте и как-то неожиданно тепло улыбнулась.
— Знаете, Наташа… вы идите сама, зачем я там сейчас, да? А мне надо сыну позвонить. Ему всего восемь, скучает.
— Конечно. Хорошо. — Я нахмурилась, вспоминая, какой нынче день недели. — А телефонная станция разве…
— А если она закрыта, — Дорофеева расплылась в хищном оскале, — я очень вежливо попрошу открыть!
Я скованно улыбнулась ей в ответ.
???
На крыльце дома Веры Павловны я дисциплинированно включила диктофон, а внутри стряхнула пальто на вешалку и плотно закрыла за собой дверь кухни. Вера Павловна разлила по кружкам чай, поставила между нами вазочку с вафельными конфетами, припрятанную в шкафчике от детей. Сверху что-то стучало: похоже, муж служительницы чинил крышу.
Я уже сидела здесь однажды вот так. Рыдала безсвязно, перебирала пуговицы и камешки в шкатулке. Мне становилось легче от её света, лучше.
Всего-то четвёртая ступень — но в жизни и служении важны отнюдь не только ступени. В этом доме двери открывали каждому, у кого сквозило в душе; в церкви Уроки звучали так, что их слушали с вниманием; и на кладбище было покойно и тихо и дышалось легко.
Я склонила голову уважительно и вычертила знак благодарности. А потом спросила:
— Это был Зыков, верно?
Она только устало прикрыла глаза.
Вера Павловна была хорошей служительницей. Она прочла много Уроков и наставлений — и теперь не стала терять лицо, делая вид, что не понимает, о чём я говорю.
— Да. Он.
— Поэтому вы забрали труп Рябова? Открыли своим ключом, он полагается вам по должности, вы назначены хранить покой усопших. Сняли знаки, вы служительница, вы умеете. Отпустили дух, тело сожгли, а для Тайной полиции у вас было хорошее алиби?
— И спокойная душа, Наталья Алексеевна.
Я кивнула. Вера Павловна была убеждена, что спасает человека и защищает посёлок, и её душа не металась в сомнениях и вине — в этом покое приезжие служители не заподозрили лжи.
Это ведь Вера Павловна первой поняла, что в церкви что-то происходит. Может быть, она услышала, как сталкиваются в эфире две силы… она вовремя велела людям выходить, и только благодаря этому погибли только четверо.
— Вы знали о госте, — сказала я. — Вы ощущали его интерес раньше и почувствовали его приближение до того, как я вам о нём сказала. Это вы велели Зыкову перерезать телефонную линию, а потом якобы поручили её «починить»?
— С телефоном он придумал сам, — Вера Павловна покачала головой. — Я только сказала ему уехать и увезти семью. Боря с чего-то решил, что тогда гость не выйдет к людям… не хотел, чтобы вы подняли скандал на весь Орден. Это плохо для Дивноводного.
— Отпугивает отдыхающих, — усмехнулась я. — Ясно… Почему он не уехал раньше? Десять лет назад, пять?